Опасное наследство

Кобербёль Лине

Я прервалась. Я не хотела видеть до конца, что стряслось с ногой Имрика, когда ее защемило в машине. Тано, уже не прямой и статный, да и ничуть не строптивый, уже не стоял предо мной. Он упал на колени. Слезы струились по его закопченным щекам.

– Ведь я обещал заботиться о нем, – прошептал он. – Я обещал!

Опустив голову, он закрыл глаза руками, словно желая помешать мне снова глядеть на него. Но я стояла тихо, как мышка, и внезапно меня осенило: я поняла, что это был за фургон мелкого торговца и почему Имрик и Тано кончили как ничейные дети

в оружейной Драканы. Низкорослый мелкий торговец! Тот, что торговал детьми! Он сказал, что за младшего ему заплатили пятнадцать марок серебром, а двадцать три – за крупного и сильного не по годам.

Словно прочитав мои мысли, Вальдраку вдруг заговорил с Тано.

– Я купил тебя, раб, – прошептал Вальдраку. – Купил и заплатил за тебя! Ты – моя собственность! Мой пес! И знаешь, ты даже не был особо дорогой покупкой. Я отдал намного больше за свою верховую лошадь, чем за тебя. Я отдал гораздо больше за свои сапоги!

Он коснулся носками своих серых расшитых валяных сапог плеч стоявшего на коленях мальчика и, толкнув его, повалил навзничь.

– Ну, теперь ты – сама кротость! Научился почитать господина? Ты теперь послушный раб, раб?

Сначала Тано не отвечал. Вальдраку пришлось еще раз пнуть его носками своих сапог.

– Ну?

– Да, – прошептал Тано. – Простите! Простите! Можем мы теперь снова забраться в повозку?

Вальдраку и Сандор переглянулись.

– Спятил! – пробормотал Сандор. – Малец вовсе ума лишился!

– Неважно, – сказал Вальдраку. – Трудиться у наковальни – большого ума не требуется. Отошли его обратно в оружейную, и так уже несколько часов пропало из-за его строптивости.

Положив руку мне на плечо, он другой рукой ласково взъерошил мои волосы.

– Хорошо, Дина! В какой-то миг мне показалось, будто ты собираешься разочаровать меня, но, разумеется, ты этого не сделала. Ты по-прежнему моя редкая пташка.

Я едва слушала его. Голова болела так ужасно, что мне казалось, я вот-вот рухну, и внезапно меня начало рвать, все снова и снова, до тех пор пока не осталось ничего, кроме горькой желчи. В разгар всей этой беды мелькнул крохотный проблеск утешения: меня вырвало на расшитые сапоги Вальдраку.

ДИНА

Каменная девочка

Я лежала меж наглаженных белых простыней, под зеленым шелковым стеганым одеялом и чувствовала себя несчастной. Никогда раньше не спала я в такой роскошной постели. Никогда раньше на мне не было такой ночной сорочки, такой нежной и белой и со столькими оборками, что я ощущала себя не / то тучкой, не то девочкой из снега.

Мельникова дочь Силла у нас дома в Березках позеленела бы от зависти. Если забыть о прическе, я, верно, походила на одну из тех, кого Роза называла «знатные», на девочку, у которой чего только нет, потому-то она и чувствует себя богатой и радуется жизни. Но на душе у меня кошки скребли. Там будто что-то свернулось в клубок и начало разлагаться.

Кхо-то легко постучался в дверь.

– Дина, ты проснулась?

У меня

было желание натянуть шелковое одеяло на голову и сказать «нет». Но то была Марте, а Марте не обманешь!

– Да, – ответила я, чуточку запоздав с мыслью о том, что надо было сказать: «Войди». Не привыкла я вот так позволять и повелевать.

Марте толкнула дверь ногой. В руках у нее был поднос с завтраком.

– Тебе лучше? – спросила она.

Я чувствовала себя какой-то мерзкой тварью. Ощетинившейся тварью с чем-то слизистым и мерзким внутри.

– Мне хорошо!

Марте поглядела на меня бдительным оком. Это она уложила меня в постель вчера после того, как меня вырвало на сапоги Вальдраку. Мне было так дурно, что сама я стоять на ногах не могла.

– Как ты думаешь, можешь ты хоть немного поесть? – спросила она, отставив поднос на ночной столик рядом с кроватью. – Тебе бы сразу полегчало!

Я молчаливо покачала головой. Желания поесть у меня не было. И вообще никаких желаний не было.

– Я тут хлеб испекла к завтраку, – соблазняла она. – Он еще теплый. И с медом…

Это не хлебу я не могла сказать «нет». А только Марте. У нее был такой огорченный вид, и она походила на мою матушку, хотя единственное, в чем они и вправду были схожи, – это цвет волос. Взяв ломтик хлеба, я медленно жевала его.

Марте положила прохладную руку на мой лоб.

– Сдается мне, тебя чуток лихорадит, – заметила она. – Выпей-ка чаю, он с валерианой. И оставайся в постели сколько душе угодно. Господин сказал, что тебе, дескать, позволено нынче отдохнуть.

– А можно мне выйти ненадолго? – попросила я. – Здесь так душно!

Марте замешкалась:

– Господин-то не хотят, чтоб ты выходила из дому.

Я повесила голову. Заметив, что несколько тяжелых теплых слезинок выскользнули на щеки, я отерла их тыльной стороной руки. Наверно, неслыханная роскошь окружала в этой зеленой горнице, но мне чудилось, будто я вот-вот задохнусь среди этих толстых сверкающих зеленых ковров и занавесей, в этих подушках и кистях. Минуло уже двадцать дней с тех пор, как я в последний раз была за дверью дома, и мне было тяжко жить взаперти, даже если стены темницы обиты шелковыми обоями.

– Нет, детка, не принимай это так близко к сердцу! – Марте с несчастным видом погладила меня по щеке. – Знаешь что, ты можешь посидеть в розарии. Там солнечно и воздух свежий, и, пожалуй, розарий – частица дома. На всякий случай, если спросит господин.

* * *

Я задала Марте вопрос, не могла бы я ей чем-либо помочь: рубить капусту, или чистить сельдерей, или что-то еще… Но она и слышать об этом не желала.

– Господин сказал: «Дине надо отдыхать!»

Так что я, сидя на выкрашенной в белый цвет скамье в розовом саду, смотрела ввысь, дышала и ничегошеньки не делала. Но по крайней мере это было лучше, чем сидеть в горнице и тоже ничего не делать. Лето уже наступило, так что самые ранние из роз, начав распускаться, покрылись мелкими бледно-розовыми цветочками.