Опасность
Шрифт:
– Вот и отлично. – И я предпринял очередную попытку встать. На сей раз затея моя увенчалась успехом. Вот только идти по улице со связанными руками – занятие обременительное.
Мальчик был, видимо, того же мнения.
– Дядя, а у вас руки связаны, – напомнил мне он голосом школьного учителя, застукавшего ученика за списыванием.
– Неужели? – пробормотал я. – Да, действительно. Жалко, что твой столовый ножичек туповат, а то бы ты смог разрезать этот ремень.
Ребенок насупился. Слова мои уязвили его в самое
– Он не столовый, – сурово возразило мне зеленоглазое дитя. – И это не ножичек, а настоящий охотничий кинжал. Знаете, какой он острый? Хотите, докажу?
– Ну, попробуй, – скучающе сказал я, словно делая пацану одолжение. Повернувшись к нему спиной, я добавил: – Но ремень этот такой толстый…
– Подумаешь! – выпалил за спиной ребенок и стал с ожесточением пилить мои путы. Кинжал был и впрямь заточен отменно и, если бы я вовремя не спохватился и не обернулся, дитя в творческом порыве отпилило бы мне еще и большой палец.
– Хороший ножик, – похвалил я, уберегшись от членовредительства. Руки мои теперь были не только свободны, но и, как ни странно, целы. Следовало бы прочесть ребенку лекцию о вреде холодного оружия или даже конфисковать опасный предмет. Однако с моей стороны это было бы свинством.
– Это не ножик, – упрямо повторил пацан. – Говорю же вам – охотничий кинжал. Вы глухой, что ли?
– Ладно, – согласился я. – Тебе виднее. Ты мне помог – и я тебе помогу. Скоро сюда приедет милиция. Если ты хочешь, чтобы твой кинжал остался с тобой, спрячь его подальше…
– Подумаешь, милиция, – пренебрежительно сказал пацан. – Разве они чего могут? Оливер сказал, что вся здешняя милиция у него в кармане.
– Ну, смотри… – Я, как мог, отряхнулся от песка и заковылял по направлению из опасного дворика. Нет, с ногой, кажется, было все в порядке. Просто отсидел. Сейчас ее разомну – и все пройдет.
Прежде чем покинуть дворик, я все-таки обернулся. Зеленоглазый пацан, потеряв интерес к поваленному забору и машине в котловане, играл на песке сам с собой в ножички. Вернее сказать, в кинжальчики. Острие не хотело держаться в рыхлом песке, но ребенок был настойчив.
– Эй! – окликнул я его напоследок. – А? кто такой, кстати, Оливер?
Пацан оторвался от своего занятия и взглянул в мою сторону с упреком. Даже странно было, что такой взрослый дяденька задает такие ерундовые вопросы. Словно бы я его вдруг спросил, в какую сторону идет дождь – сверху вниз или снизу вверх.
– Оливер – это который в нашем дворе строит, – сказал он.
– Что строит? – уточнил я, про себя удивившись. По моим расчетам, Оливер должен был быть, как минимум, местным крестным отцом.
– Ресторан, – коротко ответил мальчик и больше уже не обращал на меня никакого внимания. Из-за своей глупости я сразу и быстро ему надоел.
Растет в народе авторитет московских строителей, думал я, отыскивая в ряду декоративных телефонов-автоматов
Тут я обнаружил нормальный телефон-автомат и сразу выкинул мэра из головы. Сперва я позвонил в мавзолей, наслушался длинных гудков и бросил трубку. Если через полчаса никто не подойдет, я поеду туда сам. Не может быть, чтобы мавзолейный профессор Селиверстов так долго обедал. Или вдруг у них консилиум? Обсуждают, может статься, состояние здоровья мумии…
Следующий звонок я сделал в МУР. Не майору Окуню, ясное дело, а моему приятелю Сереже Некрасову.
У Некрасова новостей не было. Он подтвердил мне то, о чем я и так знал или догадывался. Диверсант, взорвавший памятник Первопечатнику, так и не найден (да-да, безоболочное взрывное устройство). В деле об убийстве журналистки Бурмистровой – никаких подвижек, висяк чистейшей воды. А мой напарник капитан Маковкин, говорят, уехал в Казахстан.
– Я знаю, – сказал я Некрасову. – Это была моя идея…
– Есть какие-то результаты? – поинтересовался мой друг, как мне показалось, несколько ревниво.
– Главный результат в том, что мне удалось его отправить в Казахстан, – успокоил я Некрасова. – В остальном ваш дорогой МУР топчется на месте. А наша контора и вовсе дело это закрывает… Потому, собственно, я и звоню тебе, а не на Лубянку.
– Радость моя не поддается описанию, – сообщил мне Некрасов. – Так что там у тебя? Покойники?
– Двое, – сказал я и выложил Сереже правду-матку. Ту, что можно по телефону.
Сережа записал координаты дворика, пообещал проследить лично и деловито осведомился, что нужно узнать мне.
– То, что и всегда, – я не стал уточнять, поскольку Некрасов уже давно знал значение этой моей просьбы. Простой набор: личности покойников плюс их место работы. Плюс… а вот об этом придется сказать дополнительно. – И еще, возможно, у обоих будет такая татуировка в виде стрелочки. Ты должен…
– Стекляшка? – с удивлением перебил Некрасов.
– …Вот именно, – я снова перехватил инициативу. – Пошли тогда запрос на Рязанский – их кадры или нет.
– Так они нам и ответят, – хмыкнул Сережа. – Что, я не знаю Стекляшку? Наведут тень на плетень… В этом, между прочим, ваша контора с этой похожи…
Я проглотил некрасовскую шпильку, которую в иные времена расценил бы как прямой выпад. Но сейчас некогда. Потом, Сережечка.
– И все-таки, – настаивал я. – Попробуй. К МУРу они ведь получше относятся, чем к нам. Составь слезный запрос. Намекни, что на Петровке, мол, и так знают, что эти кадры у них уже не работают…