Операция «У Лукоморья…»
Шрифт:
– Но вдохновение – дама капризная,– продолжил он свою лекцию,– вечно в облаках витает. Лови там ее, птичку вольную…
– Споймаем, будь спок.– У нас, чай, крылья поболе, чем у нее,– заверила Илью Центральная.
– Э нет! Вдохновение штука тонкая, нежная, эфемерная, можно сказать. Ее голыми руками не возьмешь.
– Че, укусить может? – полюбопытствовала Правая.
– Кто? – не понял Илья.
– Ну, эта… как ее… вдохновление…
– А-а-а… в принципе может… если, конечно, на стрелке базар фильтровать не будешь.
– Какой ты умный,– потрясенно прошептала Центральная,–
– А что такое стрелка? – заинтересовалась Левая.
– Я уже местным браткам растолковывал,– отмахнулся Илья,– у них спросишь.
– Это какие братки? – ревниво насторожилась Левая.
– Да есть тут на болоте одна троица мохнатая.
– Черти? – догадалась Центральная.
– Угу,– подтвердил догадку Илья.– Но мы отвлеклись. Речь-то о вдохновении шла. Как его поймать!
– Как? – хором вопросили головы. Похоже, этот вопрос волновал не только Центральную.
– Элементарно просто. Как утверждают лучшие меди… э-э-э… ведуны, вдохновение приходит, когда корка от подкорки отделяется.
– Это как? – Левая положила свою морду на перила крыльца, чтобы не пропустить ни одного слова.
– Что такое корка?
– А подкорка?
Посыпались вопросы с разных сторон.
– Ну, это по-научному… по-ведунски, значит… вот это корка.– Илья выразительно постучал по выпуклому черепу Левой. Череп отозвался глухим протяжным звуком.
– Как по чему-то пустому,– удивилась Левая.
– Гм… могло быть и хуже,– пробормотал Илья, но внимания на этом заострять не стал.– Так вот,– тоном опытного лектора продолжил он,– а то, что ниже,– он протянул было руку, чтобы еще раз постучать, но вовремя одумался,– подкорка.
– И их надо отделять? – Правая заинтересованно хлопала глазами.
– Надо! – решительно заявил капитан.
– И что, отделишь и сразу стихами заговоришь?– с сомнением спросила Левая.
– Запросто. Если не белым, то черным стихом обязательно,– заверил Илья, логически рассудив, что если есть белый стих, то черный быть просто обязан.
– Как их отделять? – жадно спросила Правая. Левая затаила дыхание. Технология отделения корки от подкорки волновала, похоже, как левую, так и правую голову. Центральная ревниво посмотрела на них и высокомерно фыркнула:
– А мне и отделять ничего не надо. У меня все, что нужно, от рождения отделено. В любой момент на любое слово рифму слеплю.
Правая и Левая недобро покосились на нее.
– Да? – притворно удивился Илья. Он почувствовал назревающий конфликт и решил чуть-чуть осадить зазнавшуюся Центральную.– Выдай рифму на слово «пакля».– Приключения Незнайки он знал почти наизусть, в детстве это была его любимая книжка.
Центральная закатила глаза и начала что-то тихо бормотать про себя. Правая и Левая радостно захихикали.
– Задачка не для начинающих,– остудил их пыл Илья. Головы утихомирились.
– Значит, если я их отделю, то сразу стихами базарить буду? – на всякий случай еще раз уточнила Левая, сгорая от нетерпения.
– Ого! – крякнул от удивления Илья.– Не знаю, как Правая, но если твою корку отделить, то из подкорки такое посыплется… Но все равно молодец. На лету ловишь.
– Так как, папа? Не томи! – взмолилась Левая.
–
– Ясно! – радостно закивали Правая и Левая. Центральная продолжала что-то бормотать, тупо уставившись на луну. Илья вытащил на крыльцо все оставшиеся ведра, уверенный, что к утру Горыныч их непременно утилизирует.
– Отдохнуть не хотите? – на всякий случай спросил он, заранее уверенный в ответе.
– Нет-нет,– загалдели Правая и Левая,– мы тут… это… вдохновение ловить будем. Ты, папа, иди, отдыхай. Притомился небось за день. А мы твой сон постережем, о поэзии побеседуем.
Удовлетворенный Илья прошел в горницу, стянул с себя гимнастерку, соорудил из нее что-то отдаленно напоминающее подушку и завалился спать.
Кощей, несмотря на солидный возраст (Бессмертный все-таки), никогда раньше не страдал бессонницей и отсутствием аппетита. Пока не вернулся Иван-дурак. Первой ласточкой надвигающейся беды был факт дезертирства Соловья-разбойника, рванувшего в родные Муромские леса, и миссионерская деятельность Лиха Одноглазого, возомнившего себя Парацельсом. Это заставило пойти Кощея на малоприятную сделку с Люцифером, беспардонно облапошившим Его Бессмертие. Правда, кто кого надул, еще вопрос! Не на того напал! Кощей засмеялся сухим старческим смешком, ехидно потирая руки.
– Когда-нибудь ты заглянешь в свою канцелярию,– погрозил он пальцем в пространство,– и очень удивишься!
Дело в том, что, как утверждала Кощеева мама, души у него нет, не было и не будет, если он, к своему несчастью, пошел в папу, который, скотина такая… Дальше, как правило, Кощеева мама разражалась пространной тирадой, пересыпанной кучей непонятных слов, отчего личность таинственного папы, которого Кощей так никогда и не увидел на протяжении всей своей очень и очень длинной жизни, была овеяна ореолом романтики. Маленький Кощей тогда раз и навсегда решил для себя, что он вылитый папа, хотя факт отсутствия души почему-то тщательно скрывал от окружающих. А раз так, то и взять с него Люциферу будет нечего. Хуже другое. Посад Василисы превратился в болото, в котором тонули его лучшие кадры и наемная сила. Перед глазами Кощея до сих пор стояла картина взбесившейся своры чертей, пытающихся подцепить его на рога.
– Перевербовал, гад,– мрачно прошептал Кощей, вспоминая эту сцену.– И чем это он их подкупил? – Кощей зябко передернул плечами и, не вставая с кресла, помешал кочергой тлеющие угли. К старости он стал мерзляв, и даже в самое жаркое время года камин здесь всегда горел. По сравнению с тронным залом обстановка в малом зале была более скромная, но очень уютная. Живопись была представлена одним-единственным полотном. Кощей Бессмертный верхом на Змее Горыныче совершает облет своих владений. Далеко внизу смерды падают ниц, трепеща от одного только вида Его Бессмертия. Кощей тяжело вздохнул, сполз с кресла и подошел к картине. Где оно, былое величие? Слуги стали дерзки, а смерды нет-нет да начинают зубы показывать.