Оператор
Шрифт:
— Сможешь?
— Молчи и работай.
Я взял центральную нить. Ту, что держала мать. Аккуратно. Очень. Осторожнее, чем любую другую. Подал в неё свой поток и одновременно отвёл часть давления в резервное ядро.
Белый свет над схемой дрогнул.
Потом успокоился.
Голос внутри проговорил:
Резервный баланс — 73 %.
Второй носитель переведён в мягкое удержание.
Вывод
Сорок семь минут.
Я чуть не рассмеялся от усталости.
После всего этого — сорок семь минут.
— Мы взяли её, — сказал я отцу.
Он молчал секунду. Потом тихо ответил:
— Хорошо.
— И тебя тоже вытащим.
— Потом.
— Пап.
— Потом, Артём.
И в этом “потом” было всё. Усталость. Боль. Годы внизу. Вина. Упрямство.
Я закончил центральный круг. Потом внешний. Потом южную дугу, которую надкусил Коршунов. Когда схема наконец выровнялась, весь нулевой пояс словно сделал один длинный выдох.
Свет в зале стал мягким.
Ровным.
Живым.
Меня выбросило в реальность плавно.
Руки дрожали. Глаза резало. Горло пересохло. Я сидел в кресле и не сразу понял, что в зале стало тихо.
По-настоящему тихо.
У двери лежали двое серых. Ещё троих местные уже скрутили на полу. Вера, вся в поту и копоти, стояла у колонны и меняла магазин. Гера сидел прямо на полу и тяжело дышал. Ильич держался за бок, но на ногах. Лиза стояла у кресла матери и смотрела на экран мягкого вывода.
Коршунов лежал у панели. Живой. В отключке. Руку ему прожгло до чёрного по кисти и выше. Лицо тоже почернело местами. Красоты не добавило.
— Он жив? — спросил я.
— К сожалению, — ответила Вера.
— Ничего. Это пока.
Я поднялся с кресла и едва не упал. Лиза подхватила под локоть.
— Сидел бы.
— Не могу.
— Можешь.
— Потом.
Она закатила глаза так, что я сразу понял: почти всё в порядке. Раз злится — значит, живая и держится.
Я подошёл к отцу.
Он всё ещё сидел, только руки уже отпустил. Глаза открыты. Смотрел прямо перед собой.
— Пап.
Он медленно перевёл взгляд на меня.
— Ага.
— Вышел?
— Частично.
— Это как?
Он криво усмехнулся.
— Старый стал ещё старее. Но мозги пока при мне.
— Хватит для начала.
Лиза подошла с другой стороны.
— Маму через сорок семь минут можно вытаскивать.
Он закрыл глаза на секунду.
— Значит, успели.
Из коридора донёсся топот. Все сразу напряглись. Вера вскинула оружие.
Из-за двери влетел Борисыч.
Живой. В крови. Хромает. Зато живой.
—
— Что ещё? — спросил я.
Он тяжело выдохнул.
— Наверху уже пошла тревога по куполам. Кто-то из корпуса успел дать сигнал, что на Красном Берегу теракт и захват узла. Через час здесь будет не только их группа. Здесь будет всё, что можно поднять без объяснений.
Тишина стала тяжёлой.
Сорок семь минут до вывода матери.
Час до большой облавы сверху.
И подземный сектор, о котором никто не должен был знать.
Ильич посмотрел на меня.
— Теперь ты понимаешь, почему я сказал, что ты привёл сюда войну?
— Да.
— Тогда думай быстро. Или держим пояс и готовим уход. Или пытаемся остаться и получаем армию на голову.
Я посмотрел на мать в кресле. На отца. На людей нулевого сектора. На скрученного Коршунова. На Лизу, которая уже ждала моего слова.
И понял одну простую вещь.
Бежать дальше уже поздно.
Теперь придётся отвечать не только за себя.
— Коршунова не убивать, — сказал я. — Пока.
Вера слегка приподняла бровь.
— Это я услышала с трудом.
— Потерпишь. Он нам нужен живым. Через него будем ломать верх.
— Дальше.
— Мать выводим. Людей сектора собираем к эвакуации. Параллельно поднимаем всё, что здесь может стрелять и закрываться. Если корпус полезет вниз, встретить их должны не беглецы. Их должен встретить живой узел.
Отец посмотрел на меня долго.
Потом сказал:
— Вот теперь ты звучишь как оператор.
Я глянул на него.
— А внутри я всё ещё сын, которому вы оба задолжали очень длинный разговор.
Он кивнул.
— Справедливо.
— И будет ещё дольше, — сказала Лиза.
— Тоже справедливо, — ответил отец.
Голос внутри тихо добавил:
Внимание.
После удаления паразитной закладки открыт архив высшего уровня.
Доступно имя главного куратора проекта.
Я замер.
— Что? — спросил Борисыч.
— У нас сверху не один Коршунов.
— Кто тогда?
Я посмотрел в строки, которые вспыхнули перед глазами.
И впервые за всё это время почувствовал не злость.
Холод.
Потому что имя было знакомым.
Слишком знакомым.
— Тот, кто посмертно наградил меня после семнадцатого узла, — сказал я. — Генерал Романов.
И вот после этого стало ясно: Красный Берег был только началом.