ОПХ
Шрифт:
Кузнец был высокого роста, широк в плечах, и сила в нём чувствовалась громадная. Ему было лет тридцать, но он уже почти облысел, и его коричневый от солнца череп весь просвечивал сквозь редкие серые заросли. Все части его могучего тела двигались чрезвычайно быстро, и ещё быстрее бегали серые глаза.
– Владимир Петрович, – обратился я к нему, – почему после обеда вас не было на работе?
– А ты кто такой, …?
– Я новый заведующий мастерской Владимир Александрович Мельников. Значит так, идёшь после работы на сеновал!
–
– Не пойдёшь – подавай заявление!
– А работать кто будет? Ты что ли? – Вакула засмеялся. – Знаешь, сколько было таких как ты? Даже не надейся! Я свои права знаю!
– Хорошо, в своё время вернёмся к вопросу о твоих правах.
– Вернёмся, вернёмся! Меня не напугаешь! Это вы должны бояться, что я уйду! Меня завтра в Райцентре десять организаций возьмут! Не кузнецом, так сварщиком!
Поняв, что Вовка мужик серьёзный, с ходу его не возьмёшь и в отношениях с ним нужна обдуманная тактика, я пошёл искать более покладистых работников.
У всех были железобетонные причины не идти на сеновал. Уговорить мне удалось только Адама Адамовича, вторым добровольцем от мастерской пришлось идти самому.
Первый день
Назавтра в семь часов я пришёл в нормировку на утреннюю перекличку, о которой меня предупредил Майер. Солнце стояло ещё невысоко и потоками вливалось в комнату через огромное окно.
Нас было четверо: главный инженер Саблин, я, Майер и Александр Леонтьевич Лукашов, который, выбравшись наконец на белый свет из ящика с ветошью, явился перед нами, «готовый к употреблению».
Он чувствовал себя неважно после вчерашнего. Ему было лет тридцать или чуть больше, но лицо его было помято и изрезано морщинами, естественными для семидесятилетнего старца, но никак не тридцатилетнего мужика. Вместе с тем, глаза у него были ясные, добрые, волосы русые, волнистые. Но что-то в нём было несерьёзного, нетвёрдого, вялого, податливого. Мне показалось, что даже неопытный человек по одной его внешности определил бы, что он не способен никем руководить, даже самим собой.
Я тоже был не в форме, отработав смену на сеновале. Болело всё – руки, ноги, спина… С непривычки, конечно.
И Саблин был удручён – он сидел за столом нормировщицы, ожидая нагоняя от директора:
– Будет мне сейчас за транспортёр!
Удалов галопом пробежался по всем участкам, пока не добрался до второй фермы, где заканчивалось строительство объекта года – нового откормочника на четыреста голов.
– Второе отделение! Как работает транспортёр?
– Павел Андреевич, – начал заведующий фермой и запнулся, – в общем… Это…
– Ну телись, не мямли!
– Он никак не работает…
– Как это «никак не работает»? Главный инженер! Ты что мне вчера докладывал!?
Саблин опустил плечи, покраснел ещё больше и, нажав рычаг селектора, сказал:
– Я,
– Не найдёшь ты причину! Работать не умеешь! Сам приеду. Если ваша вина… В общем знаете, что вам будет – никаких премий за год! И переделывать будете за свой счёт! Всем дам в руки по кайлу! Тебе тоже! Каждую жилку кабеля заставлю проверить! Раз башкой своей не умеешь работать! Так… Лукашов!
– Слушаю, Павел Андреевич! – прошелестел мой предшественник.
– Опять вчера пьянствовал?! Сдавай мастерскую и – катись к чёртовой матери! В слесари иди! И запомни: ещё один случай и выгоню по тридцать третьей статье! Хватит с тобой нянчиться! Мельников, принимай мастерскую! Жду от тебя порядка! Там у тебя К-700 целый год стоит, через неделю чтобы был на ходу! Понял?
– Понял, – ответил я, хотя не имел никакого представления о каком тракторе идёт речь.
Лукашов, икая и вздыхая, пил из графина вчерашнюю воду. – Юрий Михайлович, – сказал я Саблину, – вчера ведь договорились, что Лукашов останется контролёром. А теперь…
– Ну а что я поделаю? Спорить с ним? Видишь, какой он! Хватит мне и откормочника. Делали бы по проекту, так нет – как он сказал!
Я понял, что Саблин панически боится директора и предложил:
– Ну давай я спрошу.
– Подожди! – сказал Лукашов. – Уволюсь я. Надоело от него … получать.
– Сашка, но ведь ты сам виноват! – накинулся на него Майер. – С какой радости ты вчера опять нажрался?
Лукашов не ответил, а вскинул глаза на открытую дверь. Я сидел к ней спиной и, обернувшись, увидел в нормировке, в которой до самого потолка плескалось утреннее солнце, женщину.
Я не заметил, как она вошла, и мне показалось, что она возникла из солнечного света. И вся она была как свет: волосы, собранные на затылке в высокую бабетку, казались сверкающим слитком золота; не смиренные причёской, искрящиеся локоны, как змейки струились с висков, как языки пламени бушевали в чёлке.
Глаза у женщины были ярко синими под чёрными вразлёт бровями, словно выписанными в каллиграфической прописи: тонкими у висков, с нажимом спускавшимися к переносице. Лицо чистое, белое, лишь от уголков глаз, словно лучики, расходились едва заметные весёлые морщинки.
На ней был тёмно-синий рабочий халат, плотно облегавший стройную фигуру, а на ногах чёрные туфельки, будто она пришла не на работу, а на танцы.
– Здорово вам, начальнищки! – сказала женщина и села на стул против окна, щурясь на солнце. – Унущик, – продолжала она, обращаясь к Лукашову, – у меня корова отелилась, возьми ключики, а я дома останусь, пока у неё послед не отойдёт. Подою и сразу прибегу.
– Это к нему, – ответил угрюмый «унущик», кивнув в мою сторону.
– Тебя сняли что ли?