Оплакивание

Тревор Уильям

— Опусти ка штору, парень, — скомандовал Фини.

Под висевшее над раковиной зеркало была бочком подсунута фотография матери Лиама–Пата; чуть повыше — снимок отца, два незакрепленных уголка уже начали загибаться. На полу лежал дешевый коричневый чемодан, с которым Лиам–Пат приехал из Ирландии; крышка была откинута, в чемодане кучей громоздилось неразобранное белье, принесенное из прачечной самообслуживания. Чемодан он купил в лавке Лейси на Эммет–стрит в тот день, когда подал О’Дуайеру заявление об уходе.

— А теперь слушай меня, — приказал

Фини, усаживаясь на кровать.

Пружины громко заскрипели. Изголовье резко накренилось, и Фини придержал его рукой.

— Вот это видеть отрадно, — сказал он, кивком головы указывая на открытку, которую Лиам–Пат свято обещал матери вешать в своей комнате, куда бы ни забросила его судьба: младенец Иисус сидит на руках Девы Марии, воздев два пухлых пальчика в знак благословения.

— Напрасно ты думаешь, я ведь ничем таким не занимаюсь, — сказал Лиам–Пат. — Вроде того, что там, внизу.

— Тебя сюда привез мистер Мактай.

Морщинистое лицо Фини было бесстрастным. Костюм, похожий на пасторский, сидел на нем мешковато, рукав на локте протерся насквозь. Из под засаленного ворота рубашки шнурком свисал узенький галстук, крохотный жесткий узел залоснился. Говоря, что Лиама–Пата привез из Ирландии мистер Мактай, Фини не отрывал глаз от своих колен.

— Вообще то я сам приехал, — произнес Лиам–Пат.

По–прежнему разглядывая туго натянутую на коленях ткань, будто опасаясь, что она вот–вот треснет и здесь, Фини отрицательно покачал головой.

— О комнате договорился мистер Мактай. Заботился о тебе мистер Мактай. «По сердцу мне Лиам–Пат Броган» — это ведь его собственные слова, так то, парень. В тот день, когда мы с тобой были у него первый раз, кто, как не он, позвонил мне спозаранку, в восемь утра? Знаешь, что он мне тогда сказал?

— Нет, откуда мне знать.

— «Лиам–Пат — мужик настоящий», вот что.

— Все равно, не смогу я сделать то, о чем ты толкуешь.

— Слушай, парень. Ты же перед ними чистенький. Ты для них просто еще один Пэдди — ирландец, который едет на Рождество домой. Ты хоть понимаешь, Лиам–Пат, что я тебе говорю?

— Да я про мистера Мактая слыхом не слыхал, пока сюда не приехал.

— Он — твой друг, Лиам–Пат, как и я. Разве я не доказал тебе своей дружбы?

— Ясное дело, доказал.

— Вот и все, что я хотел тебе сказать.

— Так у меня на бомбы духу не хватит.

— Понятно, а кому вообще охота с ними вожжаться? Разве найдется в Божьем мире хоть один человек, который по доброй воле выбрал бы себе это занятие, а, парень? — Фини смолк. Вынув из кармана брюк платок, он провел им под носом. Впервые с тех пор, как они вошли в комнату Лиама–Пата, Фини взглянул ему прямо в лицо. — Никому не будет никакого вреда, парень. Ни малейшего для жизни и здоровья. Даже близко ничего такого не будет.

Лиам–Пат нахмурился и в знак полного замешательства покачал головой.

— О душегубстве мистер Мактай не стал бы никого и просить, — продолжал Фини. — Воскресный вечер. Улавливаешь? В воскресенье же город

весь вымирает. Но, чур, ничего не записывать. Ни числа, ни точного времени. Ничего из того, о чем я сейчас толкую. — Он побарабанил пальцами по виску. — Все только на память.

Фини продолжал говорить. Поскольку в комнате не было стула, Лиам–Пат сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Плевое дело, снова повторил Фини. Он рассказывал о мистере Мактае, о задаче, сделавшейся для мистера Мактая целью жизни — как для всякого настоящего ирландца, который, чем дальше от дома, тем сильнее чувствует свое предназначение.

— Понимаешь меня? — прерывая свою длинную речь, время от времени вопрошал Фини: он опасался, как бы вместо полной ясности не возникло некоторое непонимание ситуации. — Мечта Уолфа Тона. Мечта Исаака Батта и Чарльза Стюарта Парнелла. Мечта лорда Эдварда Фицджеральда .

Эти имена пробудили в душе Лиама–Пата воспоминания школьных лет: вот не имеющий сана учитель Риордан требует рассказать об этих героях; обгрызенные усы учителя прикрывают длинную верхнюю губу, костюм в тонкую полоску перепачкан мелом.

— А этот ваш Фицджеральд принимал участие в «бегстве графов»? — спросил как то с задней парты Хасесси, и Риордан облил его презрением.

— «Избиение младенцев», — говорил Фини, — «Кровавое воскресенье» .

Он рассказывал об обмане и откровенной лжи, о вероломстве и невыполненных обещаниях, о грубости и издевках, мало чем отличавшихся от издевок Хакстера.

— О’Коннел, — перечислял он. — Пирс. Майкл Коллинз. Вот это мужчины, Лиам–Пат, и ты запросто станешь с ними вровень. Разом превратишься в великана.

Подобно рыбке, которую, несмотря на страх, так и влечет к червяку, Лиам–Пат чувствовал, как затягивает его Фини в сети своего красноречия.

— Господи, да ты и сам сможешь стать Великим Героем, — как то давно, когда они разносили ночью те журнальчики, похвалил его Десси Коглан.

Лиаму–Пату уже приходилось видеть придорожный крест, поставленный в память о жизни и смерти Великого Героя; а всего за несколько недель до того он посмотрел и фильм о нем. И теперь, ощущая затылком стену и неотрывно глядя на Фини, мысленно видел, как идет он размашистым шагом Майкла Коллинза. Заверения и обещания, имена знаменитостей, которыми сыпал Фини, произвели на него сильное впечатление, и все же он произнес:

— Так ведь наверняка кто нибудь да пойдет мимо в эту самую минуту.

— Никто, парень, никуда не пойдет. Для того и выбрали воскресный вечер, чтоб наверняка. Вокруг одни только пустые конторы, даже сторожей возле них не будет. Все учтено.

Фини рывком поднялся с кровати. Он махнул рукой, и Лиам–Пат встал. Ничего не записывай, вновь сказал Фини. Теперь до назначенного дня никого, кроме Лиама–Пата, в доме не будет.

— Ничего не записывай, — еще раз повторил Фини свой наказ. — Потом тебя будут допрашивать. Возможно, полицейские сядут на тот же поезд. Или встретят на причале, когда ты туда доберешься.