Опустошители
Шрифт:
— Господи Иисусе! — благочестиво произнес я, вскакивая на ноги и лихорадочно припоминая, догадался ли повернуть ключ. Если нет — Пенелопа войдет церемониальным маршем и узрит...
— Поздравляю, — сказал я Женевьеве тоном, весьма далеким от нежности. — Вот она, истинная слаженность и согласованность! Еще минута — и было бы поздно, только Пенни явилась чок-в-чок. По радио связываетесь?
Бледная и потрясенная, Дженни округлила глаза.
— Опомнись, Дэйв! Неужели... Стук возобновился.
— Укроти отроковицу, — ядовито
Дженни уселась, обеими ладонями пригладила перепутанные волосы.
— Одну минуту, крошка? — воскликнула она. Потом поглядела на меня:
— Дэйв, клянусь! О, Господи! Пенни, прекрати! Перебудишь весь отель! Дай хотя бы платье надеть, дорогая!
Несмотря на прискорбное положение вещей, нельзя было не подивиться материнской откровенности. Разумеется, я закоренелый ворчун, и все же о чем-то можно вопить собственной дочери, топчущейся возле двери, а о чем-то и не след.
— Невинную детскую душу изранить не боишься, ирландочка?
— Ну да, мы же обо всем заранее сговорились! — огрызнулась Женевьева. — А если даже нет? Неужели современная пятнадцатилетняя девица не знает, как на свет появилась? Чем же мы сам-друг занимаемся в запертом номере? Пасьянс раскладываем? Платье подай!..
— Н-да, — вздохнул я. — Нет больше на свете старика Фрейда. Вот бы трактат написал о вас! Хороша матушка.
— Матушка, дерьматушка!.. Раскинь мозгами: пускай мне плевать на тебя, но самой себе-то свинью подкладывать зачем? А, ты же все равно... Успокоительные таблетки есть?
— А как же.
Когда я принес пузырек, Дженни восседала на закраине постели, скрывая лицо в ладонях. Подняла голову, проглотила пару пилюль, промыла горло глотком воды. Возвратила стакан и принялась натягивать платье с видом фермера, облачающегося в грязный комбинезон, дабы выгребать из хлева навоз.
Я уставился на отраженную в зеркале собственную персону, вытер пятна помады с физиономии, надел пиджак, не заботясь о галстуке.
— Мама, пожалуйста! — проныл за дверью назойливый голосок.
— Впусти маленькую мерзавку, Дэйв. Та-ак, подумал я. Полное затмение материнской нежности... Что ж, непрерывно восхищаться отпрысками умеют лишь персонажи идиотских телевизионных реклам. А любой здоровый человек может оказаться в подобные минуты на грани детоубийства. Я и сам удушить готов был исчадие доктора Дрелля.
Но все же немного смутился, отверзая перед упомянутым существом входную дверь, ибо кровать осталась во всей беспорядочной, соблазнительно-порочной красе. Подле кровати, босая, растрепанная и расстегнутая, ждала Женевьева.
Распущенность наша выглядела тем отвратительней, что прелестное создание вошло в ночной пижамке, усеянной мордочками диснеевских зверушек, и лет ей (Пенелопе) можно было дать не пятнадцать, а все десять. Пенни, внимательно изучила открывшийся вид, невозмутимо приблизилась к Женевьеве и застегнула ей “молнию”.
— У тебя
— У меня по мозгам едва стрелка не поползла! — процедила Дженни. — Что стряслось? Неужели до утра нельзя отложить?
— Нет! — встрепенулась Пенни. Покосилась на меня. Видимо, нелюбезный прием заставил ребенка временно забыть о причине визита: — Человек... из тех... — выдавила она и смолкла.
— Продолжай. Мистер Клевенджер, как и прочие федеральные агенты, знает о Гансе. Все, или почти все. Выкладывай.
Изображать негодование и отрицать принадлежность к специальным службам я поленился. Вдобавок, дело и впрямь казалось безотлагательным.
— Ганс пришел с добавочными распоряжениями... как условились... Ты уверена, что можно говорить? Дженни сделала нетерпеливый жест:
— Мистер Клевенджер не осел, милочка. И отлично понял, для чего я пришла. Отвлекающий маневр... Скривившись, Пенелопа сказала:
— Хорош маневр. А волосы-то, волосы! Копна сена после бури.
В ее тоне слышалось презрение к неряшливым забавам взрослых.
— Прекрати обсуждать мою внешность, — сухо сказала Женевьева. — Итак, дорогая? Ганс явился по расписанию...
— Да. Пришел господин Рюйтер. Сказал мне все, что... ты знаешь, все, что следует сделать. И уже собирался откланяться, когда в дверь постучали. Господин Рюйтер спрятался в шкафу. Я сделала вид, будто просыпаюсь, помедлила, открыла. Ввалился один из двоих федеральных агентов...
— Старший? — перебил я. — Джонстон?
— Да нет, молодой, лысый. Скелет ходячий Пенни отвечала, не глядя в мою сторону.
— Говорю: что угодно? Говорю: я одна, уже легла. Только он, кажется, проследил, как вошел господин Рюйтер, не поверил ни словечку, ворвался... Пистолетом размахивал... Я ужасно перепугалась. А лысый начал осматривать комнату. Повел взглядом, а потом прицелился в шкаф и велел Рюйтеру бросить оружие, и...
— И что? — рявкнула Дженни.
— Я не знаю.
— Как не знаешь? — полюбопытствовал я.
— Просто н-не з-знаю! И п-пере... станьте орать н-на меня... в-вы оба! — Девочка была готова разрыдаться: — Агент не смотрел на меня, уставился на шкаф. Приказал Рюйтеру поднять руки... а я выскользнула вон и побежала сюда. К вам. Это все. Оба еще в номере. Иначе я увидела бы их, пока звала и стучалась.
Фу ты, ну ты! Шах субъекту с помадой на платке носовом и дурацким выражением на физиономии небритой! А рассуждать и варианты рассчитывать недосуг — цейтнот намечается!
Рассуждать, впрочем, стоило. По сей день я принимал нежные взаимоотношения Женевьевы и Пенелопы как нечто само собою разумеющееся. Теперь надлежало призадуматься. Участие девчонки в игре, где я считал ее просто пустой фишкой, оказалось полной и примечательной неожиданностью. Черт возьми! А кое-кто жалел невинное дитя, поневоле влипшее в передрягу, о которой не подозревает...