Опустошители
Шрифт:
— Ты что, кругосветное путешествие затеваешь? — осведомился я не без ехидства.
— А ты по десять раз на дню разве не умеешь?
Ценю ядовитые ответы на едкие вопросы, а потому настал мой черед хмыкнуть с одобрением.
Вручив Ноэмини темную клетчатую рубашку, пару черных обтягивающих панталон, я завершил службу гардеробщиком. Пару сандалий девица надела без посторонней помощи.
Мы возвратились к VW, где восседала скучающая, равнодушная и чем-то немного расстроенная Дженни. Славное, веснушчатое, тридцатилетнее лицо ничего не выражало. Разумеется, ирландочка
Четырнадцатью часами позже мы въехали в Инвернесс, не повстречав по дороге ни единого полицейского. С канадских шоссе блюстителей порядка точно метлою смело — всех до единого. Кажется, Мак не пожалел усилий...
Глава 21
Сперва, разумеется, понадобилось набраться терпения, ибо прибыли мы затемно, и почтамту полагалось открыться лишь несколькими часами позднее. Но уж потом все пошло как по маслу. Мы очутились у окошечка выдачи раньше всех. Дженни объявила служащему ложное имя и повернулась к нам, держа в руке прямоугольный перевязанный крест-накрест бечевкой пакет.
Ноэминь и я провожали ее до фольксвагена подобно паре телохранителей. Внутри машины девица буквально вырвала у Дженни бандероль, шлепнулась на заднее сиденье.
— На главной улице, у бензоколонки, я видела телефон, — сообщила она возбужденно. — Езжай прямиком туда, пока я проверю, что нам подарила дражайшая матушка. Ух, черт! Ну и перетянула! Боялась, бумаги ускачут, а? Передай-ка ножик, Дэйв.
— Если требуется мой ножик, — отозвался я, сворачивая вправо, — бери сама. Только сначала позови на помощь полдесятка дюжих приятелей. У тебя очень славный пистолет. У меня — любимый и ненаглядный нож. И каждому — свое.
Ноэминь раздраженно фыркнула:
— Хорошо, сам открывай, чтоб тебе!
Притормозив подле телефонной будки, я взял пакет, чиркнул клинком по бечеве, разрезал обертку. Из рук покорного слуги бандероль выхватили еще проворней и грубее, чем у Дженни.
Раздался глубокий, радостный вздох. Я обернулся, но узрел только большую красную печать и огромный штамп, “Совершенно секретно”. Впору было радостно вздохнуть самому.
— Полицейский приближается, — невозмутимо заявила Дженни.
Две пары глаз — моя и девкина — устремились в указанном направлении. По улице шагал в нашу сторону всамделишный, взаправдашний, несомненный страж закона. И не плюгавый провинциальный фараон, а бравый федеральный сержант Королевской Конной... Лошади я, правда, не приметил.
Сержант не казался человеком, преследующим убийц, однако Ноэминь принялась поспешно завязывать папку и пропихивать ее под сиденье.
— Чего ты ждешь? — зашипела она. — Улепетываем!
— Безусловно, — откликнулся я. — Рванем с места на всех парусах! Для пущей важности потопим парня бортовым залпом в три плевка. Уж тогда он как пить дать не обратит на машину внимания... Иди, звони, Мата Хари.
Сержант, разумеется, мирно свернул в небольшое кафе и пропал из виду. Ноэминъ шмыгнула вон — прихватив папку с собою, влетела в будку, завертела диском. Покуда она вела гнусные
— Ирландочка, выкладывай честно и быстро: что не в порядке с бандеролью?
Дженни замотала головой:
— Ничего, ничего! Ты не понял меня... Куда она, по-твоему, звонит?
— Вероятно, субъекту по имени Гастон Мюйр, — уведомил я. — Предмет разговора угадываю, но все же боюсь ошибиться и оклеветать нежное создание понапрасну...
Дженни изучающе глядела мне в глаза. Но безмолвствовала. Минуту спустя возвратилась Ноэминь. Я привычно склонился к рулю, пропустил ее.
— Скорее к побережью, — сказала девушка. — Где сворачивать — укажу.
— Слушаюсь!
За городской чертой мы понеслись вдоль океанской глади, простиравшейся по левую руку. Впрочем, если верить карте, это был Залив Св. Лаврентия, и настоящий океан лежал далеко за его пределами, к северо-востоку, но подобное изобилие соленой воды весьма впечатлило вашего покорного и наивного слугу, выросшего и заматеревшего среди засушливых земель Новой Мексики.
Дженни дышала глубоко и прерывисто.
— Как это прекрасно! — сказала она. — И какое грозное величие! Всегда робела у моря, думала: что затаилось в глубине?
— Рыбы, — ответил я. — Устрицы. И косточки утопленников.
— Следи за дорогой! — окрысилась Ноэминь. — Еще две мили едем по шоссе, потом сворачиваем.
Так и сделали. Мимо проносились покинутые угольные шахты, потом асфальт сменился гравием, гравий уступил укатанной земле проселка, и мы затормозили в негустом лесу, неподалеку от еще одной шахты — заброшенной, подобно прочим.
Специалист, пожалуй, определил бы с первого взгляда, что именно здесь добывали: золото, серебро, медь или уголь. Но я между шахтами различия не делаю, все они одинаковы. Покинутые дыры немеряной глубины, пещеры, устланные проржавевшими рельсами, по которым встарь шныряли пустые и полные вагонетки, лабиринты, изобилующие ржавыми лебедками и прочей подобной дрянью.
Все заброшенные шахты похожи друг на друга. Ибо все они навязчиво и неизменно вызывают у меня мысль: вот великолепное, несравненное местечко, чтобы спрятать убитого! А предполагать, будто неведомый Гастон Мюйр и Ноэминь рассуждают на иной лад, означало бы отказывать им в простейшей, зачаточной сообразительности. Что было бы и несправедливо с моей стороны, и безрассудно...
Цель приезда в эту глушь сомнению не подлежала. Беда заключалась в том, что я ничего особого поделать не мог. Посылку следовало отправить по назначению любой ценой, а почтовый голубок остался один-одинешенек. Беречь его полагалось... Ганс погиб, Гастон Мюйр числился величиной неизвестной.
Чувство самосохранения развито у меня в обычной, присущей любому человеку степени, однако платят нам отнюдь не за то, чтобы мы лелеяли свои шкуры — хотя это и считается допустимым. Иногда.
Главной задачей считалось определить бандероль на борт лодки или яхты, или катера. И дозволить Мюйру невозбранно улизнуть. Посему оставалось только смирнехонько восседать в машине и терпеливо ждать, покуда треснут по голове, прирежут или пристрелят.