Опустошители
Шрифт:
Миновали, казалось, века. Должно быть, Ноэминь и ее приятель рассчитывали, что я усну, проведя за баранкой чуть ли не сутки кряду. Некоторое время я обдумывал и такую возможность, однако частный детектив Дэвид Клевенджер едва ли позволил бы себе захрапеть при подобных обстоятельствах.
Дженни, впрочем, свернулась калачиком и закрыла глаза.
Боясь не выдержать и последовать ее примеру, я выбрался, размялся, устроился на поваленном трухлявом стволе. Ноэминь вышла следом, принялась беззаботно чирикать о том и о сем, и я сделал разумный вывод: сзади приближаются.
Лишь бы Мюйр оказался
Дженни зашевелилась, подняла голову, поглядела на меня — обе дверцы оставались нараспашку, дабы проветрить кабину, — вскрикнула. Благодарение Богу, запоздала!
Револьверное дуло уже дотронулось до моего затылка.
Мюйр — коль скоро явился Мюйр, — обладал густым, низким, приятным баритоном.
— Замрите, мистер Клевенджер. Ноэминь, ты упоминала нож. Отбери перышко, потом проследи за женщиной.
Я прилежно вздрогнул, точно застигнутый врасплох. Подскочившая Ноэминь сунула руку мне в карман, выхватила складной клинок, устремилась к Женевьеве — ни дать, ни взять, пушистый славный котенок, узревший беззащитного птенца...
Ноэминь спрятала оружие холодное, извлекла орудие сернокислотное, сдернула со ствола предохранительный колпачок, направила пистолет на Дженни.
Положение делалось очевидным, и ни один агент, не страдающий хроническим слабоумием, не усомнился бы в грядущих последствиях. Но Дэвид Клевенджер гением не считался.
— Эй, в чем дело? — гневно вопросил я. — Верните нож! Ноэминь, объясни своему приятелю... Ноэминь рассмеялась:
— Ты ошибся, милый. Просчитался.
— Поганая сучка! Шелудивая тварь! Злопаскудная… В подобном ключе я витийствовал еще минуту. Затем старательно попытался вскочить и растерзать коварную девицу на сто тысяч мелких клочков. Меня упрекнули — весьма невежливо — и посулили пристрелить как собаку, ежели посмею шевельнуться без предварительного позволения.
Простофиля Клевенджер почел за благо замереть на бревне и поносить изменницу последними словами, держа классическую, стандартную речь: “да-я-пришибу-тебя-даже-если-ничего-иного-больше-не-успею-сделать”. Именно так и не иначе изъясняются межеумки, дерущиеся и палящие друг по другу на телевизионных экранах. Режиссеры исходят из предпосылки: главный герой — клинический идиот, которого то и дело мучат словесный понос и недержание речи.
Субъект с пистолетом — как выяснилось, парабеллумом — обогнул меня и предстал во всей красе. Крупный, смуглый, средних лет. Черная морская фуражка, черный, опрятный китель, а поверх него — опрятный комбинезон, предназначенный для черной работы. Парабеллум тоже опрятный и черный — вороненый. Модель довольно древняя, калибра 7, 65-мм. Нынче парабеллумы делают девятимиллиметровыми и называют “люгерами”. Но и этот вычищенный, ухоженный старичок выглядел весьма впечатляюще.
Гастон Мюйр передвигался мягко, спокойно, словно по картинной галерее разгуливал. И дозволял мне изливать бессильное бешенство. Превосходный знак! На месте Гастона я давно хватил бы невыносимого болтуна рукоятью по башке. Но Мюйру, пожалуй,
— Достаточно, мистер Клевенджер, — объявил он. — Повторяю: достаточно!
— Сделайте мне маленькое одолжение, Мюйр — если вы Мюйр.
— Да, меня зовут Мюйром. Какое одолжение?
— Дайте подержать вон ту мерзавку за горло секунд шестьдесят.
— Простите, мистер Клевенджер. Вполне понимаю ваше разочарование и гнев, однако и вы поймите: здесь — конец пути. Освободить вас и отпустить восвояси немедля мы попросту не можем. Будьте любезны присоединиться к даме. К вашей даме.
Изрыгая невнятную и нецензурную хулу, я поднялся с бревна и проковылял к Женевьеве, которая уже вышла из машины. Дженни поглядела на меня, потом на Мюйра, облизнула губы.
— Что... Что вы с нами сделаете?
Я потихоньку рассердился. Ну, пояснят тебе, дурища: заведем поглубже в шахту, пристрелим, закопаем, и до скончания веков никто ничего не обнаружит... Утешишься? А ежели скажут иное? Поверишь? Какого лешего надрывать голосовые связки, задавать никчемные вопросы, ежели ответ обретается в нескольких шагах и считаных минутах?
Я сочувствовал Женевьеве. Не хотел сочувствовать, но все-таки... Сострадание в нашем деле — порок, и немалый. Ларри Фентона я уже пожалел — и вот, расхлебываем итоги. Женевьева купила фишки и вступила в игру несравненно раньше моего. Именно благодаря ей за рулетку сел и я. По справедливости, миссис Дрелль полагалось увидать, на котором из полей остановится пляшущий шарик.
— Неужели, — вкрадчиво полюбопытствовала Ноэминь, — ты сама не понимаешь, о драгоценная маменька? Видишь уютную темную дырочку в склоне холма? К ней и топай!
Она повела прозрачным пистолетом:
— И ты пошевеливайся, милый.
— Бумаги проверила? — прервал Гастон Мюйр.
— Да. Папка на заднем сиденье.
— Ключи от машины?
— Где положено.
— Убедись, — велел канадец. — Потом возьми в хижине керосиновый фонарь и моток веревки. За дверью, слева. И спрячь это богомерзкое оружие! Здесь оно вовсе ни к чему.
Положение создалось невыносимое. Обыкновенно, когда наступает развязка, ты стреляешь, колешь, лупишь по горлу ребром ладони — короче, обезвреживаешь неприятеля всевозможными доступными способами. Даже добровольно вызвавшись поработать наживкой, в определенную минуту неожиданно слетаешь с крючка и щука обнаруживает, что клюнула на живца-пиранью...
Но сейчас я не властен был ни обороняться, ни, тем паче, атаковать. Ибо Гастона Мюйра и паскудную Ноэминь полагалось отпустить подобру-поздорову.
Я покорно и обреченно карабкался по откосу вослед Женевьеве. Если, подумал я тоскливо, напасть на Мюйра и его спутницу, если справиться с обоими — допустим, этот карамболь получится, — как потом дозволить им ускользнуть вместе с папкой, не вызвав обоснованных подозрении? Ох и дьявольщина! Что ж, будем надеяться, боги окажутся милосердны — и Мюйр с ними вместе. На милосердие Ноэмини мог бы рассчитывать лишь набитый болван.
Сия благовоспитанная барышня шла по нашим пятам, обремененная керосиновым светочем и пеньковым вервием. Я приметил: невзирая на просьбу Мюйра, стеклянный пистолет по-прежнему оставался в нежной девической лапке.