Опять Киселев
Шрифт:
Сотрудницы музея приносили ему домашнюю снедь и книги. За его домом взялась приглядывать тетя Дена, не перестававшая всем повторять, что Володя страдает по ее вине. Она выкопала в огороде картошку, сняла яблоки. Сколько надо, засыпала в подпол, лишек снесла на базар. Однажды у Володи оказался в руках тетрадный листок с финансовым отчетом тети Дены и сто три рубля мятыми грязными бумажками. Он попросил перевести сто рублей Татьяне. Беспечная сестрица и не догадывалась, что он в больнице.
Каждый день после школы к Володе заходил Васька Петухов и показывал свой дневник. У Васьки имелось официальное разрешение, подписанное самой Галиной Ивановной, но, будучи истинным Петуховым, он не любил пользоваться
Уходя, он обязательно спрашивал с заговорщическим видом, не надо ли Володе курева или еще чего-нибудь из запрещенного медициной. Хладнокровно выслушивал Володин отказ, а в следующий визит опять осведомлялся, не надо ли чего, и делал выразительные жесты.
Несколько раз навестил Володю известный всему Путятину «Леха из XXI века». Володя познакомился с ним минувшей зимой: Леха пришел в музей и попросил принять на вечное хранение ценную рукопись: «Мысли о XXI веке». Зная, с кем имеет дело, Володя не отказал. Взял у Лехи общую тетрадь в клеенчатой обложке, спрятал в стол и на досуге перелистал. Рукопись свидетельствовала, что Леха проглотил уйму научной фантастики. Сам он насочинял много сумбурного, от больного ума. Но встречались и занятные соображения. Например, Леха доказывал, что в XXI веке будут окружены особым почетом люди, которые добровольно — из чувства высокого благородства и любви к человеку! — берут на себя тяжелый и грязный труд.
Эта Лехина святая мечта тронула Володю. Он знал, что странный парень, числящийся на учете у психиатров, работает на фабрике грузчиком.
В больницу Леха приходил к матери, которой недавно Галина Ивановна оперировала желудок. У Володи он обычно спрашивал совета, как воспитывать двух младших сестренок, отбившихся от рук.
— Надо бы в школу наведаться, — озабоченно говорил он Володе, — но мать категорически против. А ты как думаешь?
— Знаешь, она совершенно права, — отвечал Володя очень серьезно. — Сестры у тебя уже не маленькие. Пора им самим отвечать за себя.
— Люблю побеседовать с умным человеком, — благодарственно говорил Леха, уходя.
Валентина Петровна навестила Володю только на третью неделю его пребывания в больнице. И он же оказался перед ней виноват!
— Что же ты мне раньше не сообщил! — упрекнула она, ставя в вазу на тумбочке букет лиловых астр. — Мог бы передать с Васей Петуховым. Он мне сам покаялся, что бывает у тебя каждый день. Почему же я должна узнавать о том, что ты в больнице из городской газеты? «Работник музея В. Киселев прочел для врачей увлекательную лекцию по истории медицины, слушатели забросали лектора вопросами…» — Валентина Петровна вынула из холщовой модной сумки банку с вареньем. — Я тебе принесла черничное, мама говорит, что оно полезно от расстройства желудка… — Забота о его желудке ужасно смутила Володю. — А это тебе от деда Анкудинова. — Она достала из сумки банку, словно бы наполненную солнечным светом. — И к меду подробнейшая инструкция…
Разгрузив сумку, Валентина Петровна принялась наводить порядок в Володиной тумбочке, а он этого не терпел и никому не позволял, прекрасно управлялся сам, без посторонней помощи. Нет, совсем не таким представлялся его поэтическому воображению приход в больничную палату той, о которой он не переставал думать все эти дни. Валентина Петровна, совершенно не видя и не слыша его душевных страданий, вытаскивала из тумбочки грязные носки и майки, запихивала в сумку.
— Постираю и принесу в следующее воскресенье. И Колю с собой притащу. Ему уже попало от меня. Тоже называется друг. Не знал, что ты в больнице!
Скрытый за этими словами смысл мог бы расшифровать и не такой тонкий человек, каким себя считал Володя. «Притащит
Валентина Петровна ушла. Володя уныло изучал лиловый букет астр. Все оттенки лилового, ало-голубого прекрасны у сирени, но не у астр. Астры хороши белые и пунцовые, особенно пунцовые, любимый Володин цвет — но только у астр… У георгинов он бывает примитивен, груб… Пунцовый цвет еще можно назвать темно-алым, темно-багряным или — еще лучше! — червленым… Червленая багряница, подбитая горностаем, — парадное одеяние русского царя…
Закрыв глаза, Володя воскрешал в памяти классические густые цвета русской истории, но, как видно, за время болезни воля его ослабла: вместо государя в червленой багрянице он явственно узрел самодовольно улыбающегося Фому. «Друг? Какой он мне друг? Мы совершенно разные люди! Ничего общего…»
Приподнявшись на локтях, Володя взял с тумбочки инструкцию деда Анкудинова. Старик настоятельно рекомендовал мед как надежнейшее снотворное. «Покой пьет воду, беспокой — мед», — писал дед Анкудинов убористым почерком. На ночь Володя отпил из банки несколько глотков густой, тягучей, душистой сладости, и ему показалось, что «беспокой» вправду начинает исчезать.
…В ту ночь дежурил по больнице молодой хирург, невзлюбивший Володю с первого взгляда. «У нас в больнице завелись фавориты!» — возмущался во всеуслышание молодой хирург, и его слова Володе с возмущением передавали медсестры и санитарки, которые в свою очередь невзлюбили нового врача. Тихая распря не унималась. В результате, когда ночью привезли тяжелого пациента, дежурный распорядился поместить его на пустовавшую койку в двухместной Володиной палате.
Какой тут сон! Поминутно открывается дверь, приносят и уносят всевозможные аппараты, медицинский персонал драматическим шепотом обсуждает подробности загадочного происшествия на Фабричной. Часам к семи напряжение спадает. У постели неизвестного остается медсестра. Она дремлет с профессиональным мастерством, уютно свернувшись на шатком табурете.
Володя привык просыпаться рано и браться за научные занятия. Но сейчас ему не хотелось тревожить медсестру. Он неслышно приподнимается на постели и начинает разглядывать соседа по палате.
На плоской больничной подушке недвижно покоилась голова, сплошь забинтованная, как на иллюстрациях к «Человеку-невидимке». Но у невидимки из романа Герберта Уэллса, у несчастного Гриффина, сквозь бинты чернела пустота. А у неизвестного, подобранного в Путятине на Фабричной улице, из-под бинтов выглядывало розовое ухо — совершенно обыкновенное ухо, типичной для русского человека формы. По Володиным наблюдениям, у русских уши редко бывают крупными, с анормальным рисунком раковины, оттянутыми мочками и тэ пэ. Чаще небольшие, мяконькие, этаким лопушком.
Володя глубокомысленно рассматривал розовый славный лопушок, пробившийся на белый свет сквозь плотные бинты. Ухо человека очень молодого и вполне заурядного. Что еще? Пожалуй, невидимка достаточно упрям и скрытен. Ухо, которое сейчас пролезло сквозь бинты, у него прежде не оттопыривалось, а, напротив — было плотно прижато к голове.
«Что могло случиться с этим человеком?» Володя скользнул взглядом по одеялу, и его внимание привлекли чуть высунувшиеся пальцы левой руки с плоскими, коротко остриженными ногтями. На указательном, среднем, четвертом и мизинце вытатуированы какие-то буквы. Л,Е,Н,А… Лена. «Мы еще не знаем, как зовут этого парня, но его девушку зовут Лена… Или так звали ту, в которую он был влюблен когда-то?.. Однако если сейчас он влюблен в какую-нибудь Надю, Тоню или Валю… Да, именно в Валю, очень распространенное имя!.. Но не будем отвлекаться! Если у него сейчас другая девушка, он постарался бы вытравить имя Лена…»