Опыт

Екатерина Сычёва

Ещё недавно, стоя точно так же перед зеркалом, касаясь себя, она представляла, что это руки Яна скользят по её телу, но сейчас, вспомнив его искаженное яростью лицо, у неё перед глазами предстала другая картина, которая заставила её вздрогнуть и завернуться в полотенце. Она видела внутренним зрением, заставившим её на миг закрыть глаза, склонившееся искривленное в оскале лицо Яна, и занесенный над ней кулак его белой руки с красными от холода пальцами. Это не новичок лежал в грязи, а она сама, в изумлении следящая за развитием событий. Вскоре костяшки этих пальцев будут багровыми, но совсем не от холода. Их оросит её кровь. И тут же она увидела другую картину, маленькую сценку, короткий видеофильм из прошлого, где не Ян склоняется над ней, а её мать,

со скакалкой, с детской скакалкой, которой она наносила, оставляя полосы кровоподтеков, удар за ударом по скорченной на полу Лере, перед этим застуканной нагишом. По неосторожности Лера не заперла дверь в своей комнате, думая, что в доме, кроме неё никого нет, и за это, в итоге горько поплатилась. Сейчас же образ уродливого в злости лица Яна, слился с искаженными безумием чертами лица её матери, превратившись в маску того самого монстра, от которого она и бежала всю сознательную жизнь.

Матери нигде не было слышно. В доме стояла оглушительная тишина и лишь гул работающего на кухне холодильника растворял её, перевоплощая из мистической в обыденную. Почувствовав так не кстати возникший голод, Лера вошла на кухню. Открыв холодильник и ища глазами по пустым полкам, чем бы перекусить, она не услышала, как в дверях появилась её мать. Отойдя от холодильника, Лера испуганно ойкнула, неожиданно наткнувшись на неслышно подкравшуюся женщину. Она смотрела в упор, глазами блеклыми, воспаленными, с красными прожилками. Это были страшные глаза, пустые, безжизненные.

–Когда Бог послал мне тебя, я была безумна счастлива. Я молила Бога о ребенке, и когда ты появилась на свет, я поклялась, что сделаю всё, чтобы ты вошла в лоно Божье и посвятила свою жизнь служению истинной вере и правде. Но по слабости своей плоти, я сошла с пути истинного, подчиняясь твоему отцу, великому грешнику и отступнику. Я позволила ему себя одурачить, опутать сетями соблазнов и ложных взглядов, и расплата не минула меня, жестокая, но заслуженная и справедливая. Я родила сына, и Бог вместо тебя, ту, которую я обещала ему, забрал его, маленького Ангелочка, безгрешного и чистого.

Лера уже много раз слышала этот монолог, но в этот раз он был другой, слова те же, но сам он был другой. Возможно, дело было в спокойных, даже заискивающих интонациях, так говорят, когда пытаются склонить к себе, убедить, слезно умолить. Раньше в словах матери всегда слышалось обвинение, граничившее с ненавистью и презрением, и всегда, в конце концов, заканчивающее взрывом, истериками, криками, побоями, но сегодня этого не было, и Лера это чувствовала, не предвиделось. Настороженно всматриваясь в лицо матери, Лера пыталась догадаться, пока не поздно, в чём подвох.

Заметив опасливый взгляд дочери, Лерина мать только усмехнулась, и в этой усмешке была затаённая боль, печаль, которую она всегда пыталась держать в себе. Это была грусть по дочери, ставшей ей неожиданно чужой незнакомкой, у которой была своя жизнь, независимая от её желаний.

В этой тихой усмешке Лера узнала свою мать, ту, которую любила, и которой когда-то восхищалась. Как давно это было. Лера посмотрела на руки матери, и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Это были белые худые руки в цыпках от вечных уборок в храме, с синими прожилками, неухоженные и жалкие, как и сам вид их обладательницы, сутуло стоящей перед своей единственной дочерью, последней, кому она была нужна.

– Ты думаешь, что я убогая, никчемная, я вижу, не отнекивайся. – Продолжала мать, словно читая мысли дочери по глазам, в которые она пристально смотрела и от этого взгляда, прямого, беспощадного, не знающего стеснения, деликатности, уважения и такта, становилось неловко, и Лере казалось, что на неё направлен не человеческий взгляд, а лупа, за которой пряталось дуло пистолета. Она ждала выстрела, и ожидание было настолько мучительным, что девушка стушевалась и на смену обычной враждебности пришло уныние и ощущение вины. Возможно, этого и добивалась женщина, хоть и безумная, но все же сохранившая остатки острого ума и знания человеческой натуры.

– Ты

думаешь, что я несчастна, но это не так. Бог помог мне обрести правду жизни, силу веры, а заодно и себя. Я снова его любимая дочь, он милосерден, и если ты постараешься, он простит тебя и примет в свои объятия. И тогда мы вместе пройдём по предназначенному нам пути и обретем покой в возложенных на нас обязательствах перед собой и перед отцом нашим небесным. Склони голову в покорном смирении, стань на колени и молись, чтобы Бог тебе дал силы встать на верную стезю славной и праведной жизни христианина и добродетели. Услышь меня дочь, покорись, послушайся совета, идущего от всего сердца. Я жизнь прожила и знаю, о чём говорю.

Последняя фраза всё испортила, напомнила, что они стоят по разные стороны баррикад. Почувствовав это, мать попыталась всё исправить, вложив в последующие слова, как ей казалось, всю искренность, на которую была способна. Лера же видела перед собой интриганку, пытавшуюся принуждать и манипулировать другими.

– Послушай, я была такой же как и ты, тоже любила, верила людям, мечтала. Но мои родители, хоть и были верующие, всё же не внушили мне любовь к богу, уважение к православной вере нашей истинной. В семнадцать лет я впервые влюбилась, и любовь, взаимная, как мне казалось, светлая, ослепила меня. Да, она хоть и была светлая, но это был свет тьмы, опасный, ядовитый, как радиация. Я забеременела. Родители, испугавшись слухов, заставили меня сделать аборт и я поддалась их влиянию, веря, что они желают мне только добра. Но я не должна была этого делать. Я убила своего дитя, и тем самым совершила самый тяжкий грех. Я должна была родить этого ребенка и воспитать, тем самым искупив вину грехопадения и слабой плоти. Я должна была нести своё бремя, которое заслужила, но этого не случилось. Потом, через лет шесть я встретила твоего отца. Тогда я уже закончила университет, работала и сама отвечала за свою жизнь. Я полюбила его, а он меня. Мы расписались, но долгое время детей у нас не было. Ни один врач не мог сказать, в чём причина, и только после того, как я снова стала ходить в церковь, молиться, я смогла забеременеть. А как же иначе, если я молила об этом. Пресвятая Богородица, владычица наша небесная, не оставила меня в моей горести и помогла моим молитвам быть услышанным самим Отцом нашим небесным, который не оставил меня и помог мне. И я поклялась, что ребенок мой, будет служить ему…

– Ты уже это говорила. – Откликнулась Лера, которой этот разговор стал уже раздражать. Минута слабости, смешанная с жалостью, с проблеском давно потухшей любви и состраданием давно прошла, оставив после себя только недоумение, как она могла повестись на хитрый трюк матери.

– Но твой отец всё испортил. Это он всё погубил, здесь нет твоей вины. – Продолжала женщина, ничего, кроме своего голоса, не слыша. – Мне говорили, что неверующий муж, верующей женой спасается, но я подчинилась влечению плоти, растленному телу и была за это наказана. Но я горжусь, что Бог меня покарал!

Здесь тембр ее голоса, до этого спокойный и тихий, с каким говорят с тяжелобольными и уже ничего не понимающими людьми, поднялся на октаву выше, словно бросая вызов самой себе, сомнению, которое пряталось в глубине души.

– Если бы Он меня не наказал, значит считал меня безнадёжно пропащей. – Закончила она.

Лера молчала, устало прислонившись к стенке. Сколько раз она всё это слышала, сколько раз давала отпор, сколько спорила, кричала, пыталась убедить? И всё без толку. В чем смысл её жалких потуг что-то доказать, не проще ли согласиться? Но нет, она пыталась так сделать, оставив свои соображения при себе, но матери требовалось подтверждение, безоговорочное послушание и подчинение дочери. Если же этого не достигалось, мать, бывало, выходила из себя и давала волю рукам, сильным, но слабым на вид. И тут Лере привиделось в полу мечте – в полу воспоминаниях, как эти же самые руки, загрубевшие, гладят её голову, лежащую на подушке, в то время, как она притворялась спящей. Как давно это было и не приснилось ли ей это?