Оракул
Шрифт:
Кажется, мое тело еще не знает, что в нем живет Бог; оно покрыто синяками, на губах запеклись трещины. Оно жаждет воды. Дорога к его поверхности очень длинна: я посылаю по ней слова, но они отдаются эхом, рассыпаются, выходят наружу жалкими обрывками.
У богов не должно быть таких трудностей.
Может быть, одних только слов недостаточно. Потому что где-то, в какой-то комнате, если это комната, я слышу музыку. Играют флейты. И это тоже поднимается откуда-то из глубины, по венам, дыханию, металлическим
Быть может, и я отправлюсь в путь вместе с музыкой, взлечу к самому солнцу.
Она ищет музыканта
Ничто не могло нарушить плавного течения Утреннего Ритуала, даже смерть Архона, даже отсутствие дождя.
Мирани стояла в заднем ряду и радовалась, что ей ничего не надо делать. За год, проведенный в Храме, Ритуал дошел до автоматизма, превратился в спокойный, размеренный повтор жестов и слов.
Сегодняшний Ритуал отличался только тем, что в нем участвовала новая Вышивальщица. Высокая светловолосая девушка уже выучила слова и произносила их гораздо отчетливее, чем в свое время это удавалось Мирани. Она грустно улыбнулась.
Статую Бога, стоявшую в Храме, не видел никто, кроме Девятерых. Говорили, что она поднялась со дна моря много веков назад после страшного землетрясения, того самого, что откололо Остров от пустыни и сделало его священным. Статуя изображала красивого юношу с оливковой кожей и внимательным, словно недоумевающим взглядом. Увидев ее в первый раз, Мирани очень удивилась. Бог принимал множество обличий: скорпиона, змеи, Солнца. В теневом облике он был своим собственным близнецом, темнотой и ядом, несущим смерть. Обращаясь в светлого Властителя, он становился Лучником, Возделывателем лимонов, Мышиным Богом. Люди считали Архона воплощением Бога на земле, думали, что Бог живет внутри него. Но эта статуя была совсем иной. Глядя на этого юношу, на его мраморные руки и тело, обмытое и умащенное Персидой, Мирани думала: «Значит, это ты говоришь из Оракула?» И тотчас же вернулась тревога, не дававшая ей спать почти всю ночь, тревога из-за письма, пропавших обрывков. Почти все они сгорели. Да, наверняка большая часть. Хватило же ей глупости не проверить!
Сейчас девушки одевали Бога. Мягкая белая туника каждое утро была свежей: драгоценная вода пахла розами, венок из благоуханных цветов сплели на рассвете. Из задней комнаты лились звуки тихой музыки. Наконец Иксака отступила назад, и принесли пищу.
Угощение поставили у ног Бога на трех серебряных подносах. Фрукты, медовые лепешки, хлеб, оливки. Ретия, Виночерпица, принесла вино — непременно самого лучшего урожая — и водрузила наполненную до краев чашу на невысокий стол вместе с другими подношениями.
Каждый вечер еду уносили и выбрасывали. Бог съедал и выпивал дух этих блюд; никто другой уже не смел к ним прикоснуться.
Мирани шевельнула ногой, нарисовала в пыли маленький кружок. Что будет, если однажды Бог действительно съест пищу? Если он спустится с пьедестала? При этой мысли она с трудом сдержала улыбку: Крисса в панике, Ретия на коленях, Гермия бьется в истерике...
А сама Мирани? Она-то удивится больше
Никто не должен об этом узнать!
Когда Ритуал окончился, к ней подошла Гермия и коротко сказала:
— Вот ключ от сундука с личными вещами Архона. Принеси чистую одежду и сандалии; их приготовит слуга. С тобой пойдет Ретия.
У Мирани упало сердце: «Неужели они следят за мной?!»
Ретия ждала у дверей Храма; рука об руку они прошли через Мужской двор, потом через Женский двор и вышли к внешнему портику. Собравшаяся толпа почтительно расступилась, склонив головы, уткнув подбородки в грудь. Мирани никак не могла к этому привыкнуть. Такое поклонение смущало ее, но Ретия невозмутимо прошествовала мимо, словно ничего не заметив.
Солнце взошло всего час назад, а день уже был жарким. По каменной стене сновали юркие ящерицы.
— Мы пойдем пешком? — тихо спросила Мирани.
— Девятеро не ходят пешком! Я заказала носилки. Значит, ничего не изменилось. Теперь Мирани была выше рангом, чем Ретия, и имела право отдавать приказы. Но обе знали, что она этого делать не станет.
Паланкин ждал их у подножия лестницы. Внутри душного темного ящика с алыми шелковыми занавесками располагались два мягких сиденья. Пол был усыпан лепестками цветов, оставшихся от прошлых седоков. Ретия критически оглядела носильщиков.
— Отнесите нас ко дворцу Архона. Идти быстро, носилки не раскачивать!
И забралась внутрь.
Четверо носильщиков переглянулись, поправляя подушечки на плечах. Мирани понимала, что поездка будет душной, тяжелой и, в общем-то, совершенно ненужной; она молода, крепка и вполне могла бы пройти весь путь пешком. Эта мысль наполнила ее каким-то болезненным гневом, не только на всех остальных, но и на саму себя. Ей захотелось сказать носильщикам что-нибудь доброе, ободряющее, но на губах выступила лишь умоляющая улыбка. Она поспешно нырнула за занавески.
Едва она села, носильщики подняли носилки. Паланкин сильно качнуло. Ретия вполголоса выругалась.
Путешествие прошло спокойно. В такую рань на Острове было мало народу. Когда носильщики вступили на мост, Мирани откинулась назад и раздвинула тонкие занавески, чтобы полюбоваться небесно-синим морем, плещущимся о камни далеко внизу. Вдалеке проплыл дельфин, потом еще один, и вот уже целая стая принялась весело выпрыгивать из воды.
— Интересно, как дельфины пьют? — вслух подумала Мирани.
— Откуда я знаю? — огрызнулась Ретия.
Вскоре ритмичный перестук сапог по дощатому мосту стих — дорога свернула в пустыню. Вокруг носилок тучей вились мухи; под жестокими укусами насекомых носильщики досадливо шипели и вполголоса ругались. Ретия беспокойно ерзала на своем месте. Наконец она не выдержала:
— До сих пор не понимаю, почему избрали именно тебя!
Мирани вздохнула, не зная, что ответить. Она достала ключ и несколько секунд пристально рассматривала его.
— Наверно, это вроде того, как человека избирают Архоном, — наконец сказала она. — Ты этого не хочешь, приходится смириться, и все. — Она подняла глаза. — Его смерть ничего не исправила, правда?