Оракул

Веста А.

– Это какие же фокусы?

– Еще дедок мой, бывалоча, сушеную малину этой водой попрыскат, дунет на ладошку, а ягодка ровно с куста!

– Ладно, уговорили. Сможешь повторить опыт, куплю, – пообещал Иван продавцу.

Мужичонка выдернул у старухи грибную низку и, демонстрируя витальную силу своего товара, вылил на сморщенную лесную шишигу несколько капель, что есть силы подул и потер в ладонях. Гриб заскрипел и рассыпался в прах.

– Вот незадача: перестояла водица-то, – развел руками продавец. – Ну, купи хоть за сотню, волоса от нее растут пуще, чем от медвежьего сала. Вот гляди!

Он сорвал изъеденный шешелем [1] треух,

и на солнце блеснула рыжая, волосок к волоску шевелюра.

– Не волос, а литье. Ей-ей, проволока!

Студеный ветер вздыбил его медную гриву, и шибче заплясали бутылки, зажатые в красной от мороза ладони.

– Ладно, чудодей, скажешь, где взял, куплю твою стеклотару.

– Местов не знаю, через десятые руки получал, – заюлил продавец.

– А эти? – Иван кивнул на мрачные опухшие физиономии его конкурентов. На чекушках у них значились все те же заветные символы – череп с перекрещенными костями и разлапистая буква «Живете».

1

шешель – моль (разг.)

– Эти тож…

– Заплачу, – пообещал Иван.

Мужичок мялся:

– Эх, была не была! Все равно ведь дознаешься. Живет в Заболотье Филимоша – на Лебяжьем места знает. Из-под берега там теплые ключи бьют, и водица идет дюже живительная, только ее еще перегонять надо навроде самогона, чтобы сила ее проявилась.

– Филимоша? Это что за фрукт? – спросил Иван, не выдавая вспыхнувшего интереса.

– Филимоша-то? Он у нас навроде деревенского дурачка. Воду в змеевике гонят, книжонки детские читат, игрушки строгат, а после играется с ними, как дитя малое. – Раз мужики к нему приступили: «Ты, ханурик, воду по сто раз в змеевике гоняшь? Соболек мешками на Лебяжье таскашь? Можа, ты из зерна самую наилучшую „пшеничную“ гоняшь? Налей и нам хоть чекушку!» – Соболек-то, по-нашему, – зерновая шелуха, – пояснил рассказчик, – мы ею печки топим, а этот Айболит птице сыпет. А в Лебяжьем птицы – пропасть! Лебедь-шипун даже зимой не улетает. Так эта сопля пропащая взялся их «собольком» прикармливать. Ну не дурня ли?

Тут мой дружбан и загнул во все четыре коленца. Филимоша аж затрясся: «Не бранись при моей воде, а то враз отправишься чертовы пальцы на Лебяжьем искать! Вода у меня в бутылках умная! Запомнит мое слово и не токмо целить перестанет, а и вовсе последний ум отымет». И верно, бывает такая одурень найдет, что человек незнамо зачем на Лебяжье бежит…

Все бутылки у Фильки мужики разом прихватизировали и в соседней деревне за три чекушки-то и продали. С тех пор Филя вроде бы не в себе, а можа, и хитрит.

– Ладно, давай сюда свою стеклотару, – Иван протянул продавцу новенькую «зеленую»: – Проводишь до Заболотья, добавлю, – пообещал он.

– Не с руки мне туда, – спрятал глазки рыжий хитрован. – Сейчас туда рейсовый пойдет.

Сиплым гудком просигналил автобус, фартовый день для продавцов закончился, так и не начавшись, и они, весело переругиваясь, полезли в старинную дверь-гармошку. Рейсовый довез пассажиров до развилки, дальше каждый должен был топать в одиночку.

Загребая ногами рыхлый снег, Иван добрался до деревеньки и прошел ее насквозь. Филину халупу Иван распознал издалека по сиротливо-бобыльному виду. Избушка ютилась на краю оврага, словно не нашлось ей места на широкой деревенской улице. Дымила покосившаяся труба, но дым, как и положено, шел прямо.

Иван обмел веником унты, позвонил в коровье ботало на крючке и, не дожидавшись разрешения, прошел в незапертую дверь. Узкие сенцы были до потолка заставлены пустой стеклотарой и лабораторным оборудованием. По чисто выскобленному полу ползало странное устройство, похожее на ежа, щетиной вниз, должно быть, самоходная метла. В темном углу что-то булькало и шумно вздыхало, ритмично

журчало и пускало пузыри, и, когда глаза привыкли к темноте, Иван разглядел странный аппарат, похожий на живое существо, оно мыслило посредством радужных пузырей и выражало восторг бытия бульканьем и лепетом водяных струй. Под тяжестью падающих капель оседали чашечки-гири и приводили в движение рычаг. Наполнившись до темечка, широкая колба-мозг переворачивалась под действием незыблемого закона гравитации, и весь процесс перегонки повторялся с самого начала, но на уровне «сердечного узла» вода разделялась на темную и розовато-алую и, больше не смешиваясь, вытекала в резервуары по левую и правую «руку» хрустального организма, может быть, «человека», может быть, целой «планеты» или даже Вселенной с ее непрерывными токами материи и духа.

Изумленный Иван снял ушанку, отдавая дань деревенскому гению и, нагнув голову, шагнул под низкую притолоку в избу. За столом у самовара сидел отрок в тельняшке и заячьей чуйке. Чиненная во многих местах одежонка по забывчивости была одета наизнанку – швами наверх. В растопыренных пальцах дымило блюдечко с чаем.

– Сынок, мне бы с Филимоном поговорить…

Отрок важно кивнул и указал на место рядом с собою.

– Батяня-то где? – поинтересовался Иван.

Парнишка пожал плечиками и указал на рамку с фотографиями, и отрочески нежный лик растаял в стариковских морщинах. Иван только крякнул с досады, запоздало признав хозяина. Слишком хрупок был Филимоша для своих зрелых лет, оттого и гляделся хозяйским сынком, наряженном в тельняшку и заячью чуйку батяни.

– Долго жить будете, – Иван протянул застывшую на морозе ладонь. По привычке очень стеснительных людей Филимоша наскоро обтер руку полотенцем и уж после потряс руку гостя.

– Откуда будете? – без особого интереса, больше для порядка, спросил он, но в глаза посмотрел пристально.

– Из Москвы, – не отводя глаз, ответил Иван и в доказательство своих слов сунулся в рюкзак за «Столичной».

– Знатное дело! – обрадовался Филимоша, разглядев этикетку на «златоглавой».

Он собственноручно раскупорил бутыль и понюхал задымившее горлышко.

– Куда б плеснуть? – засуетился он, заглянул в кухоньку, осмотрел самодельный буфет. – А вот куда. – Он распахнул печурку и вылил водку на тлеющие угли. Пламя жадно лизало кирпичи, радуясь нежданному угощению.

– Кушай, кушай. Вот так пир у нас сегодня! Разгорайся пир-огонь! Сейчас я вам теплых колобашек принесу. Бобыль я, сам пеку.

Он подхватил глиняную миску и выскочил в сенцы. Хлопнула дверь избушки, и вскоре Филимоша уже вносил блюдо парящих снежных комков-окатышей.

– Не обессудьте за простое угощенье, – он выбрал и деликатно прикусил снежный колобок. – Так зачем пожаловали, да еще из Москвы? Дома не сидится?

– Порыбалить собрался, – разглядывая полоски на тельняшке Филимоши, сказал Иван. – Отпуск у меня на зиму выпал, а у вас вон целое теплое озеро!

– И то дело, – понятливо оживился Филимон. – Только неспокойно нынче на озере.

– А что так?

– Да пошаливают…

– Кто пошаливает?

– Да шут их знает! Шел я как-то с Лебяжьего, только хотел по нужде остановиться, уже рассупонился, глядь, а прямо передо мной милиционер вырос. Все чин чином, только махонький, вроде мухомора. Приосанился, под козырек взял и даже представился. «Предъявите, – говорит, – ваши документы». А я стою штаны держу и предъявить-то мне почти что нечего, а по спине мурашки скребут. Чую – не милиционер это, а вроде говорящего гриба! Нет у нас в районе такого участкового, чтобы ростом с кочку! Да, гриб – это тьфу! Мокрота… Там покрепче дела творятся. Уйдет какой-нибудь шабашник в путину ловушки на зверя ладить и с концами… А потом подымут охотники медведя, завалят, шкуру сымут, глядь: как есть человек вроде того, что пропал.