Орест и сын
Шрифт:
“Кэрите?” — Он придвинул резную сигаретницу и пепельницу в форме черепа. Череп был вырезан из ореха. Орест Георгиевич поморщился. Хозяин поймал гримасу. “Согласен. Мне тоже не очень нравится — панибратство с вечностью. Однако в той африканской стране, где я жил довольно долго, вам могли подарить и настоящий — в память о вашем враге. Так что, как говорится, из двух зол!” — “А это, — Орест Георгиевич потянулся к сигаретнице, — из тех же краев?” — “Нет, нет. Это… — он помедлил, — сувенир. Остался от отца. Мой отец долго болел... Сюда я переехал после его смерти. Это я к тому, что африканские украшения мои — могу дать полнейшие объяснения, а остальное… Тут уж я...” — Он развел руками.
Об отце хозяин говорил спокойно,
“Хельга Ивановна просила меня зайти. Если можно, я бы сейчас”. — Он отставил чашку и обратился почти просительно. “Сделайте одолжение”. — Хозяин взглянул на Павла. Орест Георгиевич поднялся. Павел стоял, отвернувшись к стеллажам.
В комнате старухи бормотал телевизор. Орест постучал в стену у края занавеса. “Войдите”. Он услышал и приподнял тяжелый край. “Вы один?” — старуха смотрела через его плечо. Он кивнул: “Вот, напился чаю и пришел поговорить с вами, не прогоните?” — “Выключите телевизор, — она приказала шепотом. — Они всегда включают, говорят, мне нужны развлечения. — Старуха пожевала губами. — Мне бы хотелось прожить еще лет двадцать, посмотреть, чем у них кончится. Как вы думаете, это кончится через два-дцать лет?” Орест Георгиевич кивнул — на всякий случай.
“Там, в больнице, где вы работали, умерла моя жена”, — он сказал и понял: обликом и особенной худобой старуха походила на его мать. Конечно, мать была моложе… “Я помню всех, кто умер при мне”, — она ответила твердо. “Это было недавно, всего шестнадцать лет”, — Орест Георгиевич подумал, что только ей можно сказать — недавно, всем остальным он сказал бы: давно. “Шестнадцать лет — это давно, — она возразила тихо. — Шестнадцать лет назад умер мой сын и я смогла бросить работу”. — “Вам приходилось работать, чтобы кормить больного сына?” Старушечьи губы дернулись: “Мой сын — не больной. Они загубили его. Даже для сына я не просила жизни — только бы сгинули, сгинули!” — Она подняла коричневые пальцы, сведенные в двуперстие. Орест Георгиевич смотрел в темную щепоть. Старуха подалась вперед и поманила. Он не посмел ослушаться.
“Я думала, они передохнут в блокаду, когда начали жрать человечину. К больнице свозили покойников, по ночам они вырезбли мягкое — я знаю! Приходили румяные — глаза блестят! Какие вам еще доказательства?” — Старушечьи глаза сияли. “Кто — они?” — Орест спросил вполголоса.
“Переста-аньте, — старуха протянула укоризненно, — вы же с ним дружите? Он — на их стороне”. — “Вы имеете в виду вашего внука?” — Орест Георгиевич уточнил осторожно. “Вну-ука! Он мне — не внук. Внуки растут дома. Этот — сынок людоеда. Вы, надо полагать, тоже выросли в прию- те?” — “В приюте… Нет”. — “Значит, ваших родителей не тронули?” — она не скрывала разочарования. “Мои родители умерли”. — “Вот!” — старуха отвечала победно, словно смерть родителей свидетельствовала о ее правоте.
Нет, явно не в себе. Орест не постигал ее логики. Можно подумать, у этих детей был выбор…
“Я помню вашу жену, — старуха произнесла отчетливо и ясно. — Она была последней, которая умерла. Больше никто из нас не умрет — теперь очередь за ними. — Глаза закрылись. — Я расскажу вам, как она умерла...”
Орест Георгиевич встал и попятился. Занавес держал спину мертвой хваткой. Боясь, что глаза откроются и он не успеет, Орест Георгиевич рванул и ринулся вон. В коридоре он замер, прислушиваясь. Было тихо: старуха заметила бегство. Совершенно сумасшедшая. На цыпочках Орест Георгиевич направился к двери, кое-как справляясь с собой.
В гостиной беседовали о книгах.
“Маска тайного общества, — хозяин откликнулся мгновенно. — Привез из Нигерии. Приобрел за большие деньги. Такие вещи купить совсем не просто — туземца пришлось уговаривать. Но это, в отличие от пепельницы, подлинник. Я подозреваю, ни у кого, кроме меня, такой нету”. — “И как же вы уговорили?” — “Сказал, что у себя на родине я — руководитель тайного общества. Представьте, туземец поверил. Бабушке не нравится, — хозяин усмехнулся. — Она считает, что это маска людоеда”. Орест Георгиевич огляделся, отмечая разницу: комнату старухи заставили старинной мебелью. Здесь обстановка была современной.
“Вы верите во всю эту… мистику?” — он спросил осторожно. “Верю, — хозяин ответил совершенно серьезно, — и думаю, что древние знали в ней толк. Конечно, современному человеку их мышление может показаться странным. Во-первых, оно не линейное, а, скорее, образное: сцепка смыслов происходит не через причинно-следственные связи, а через знаки или образы, например название или даже имя. В результате жизнь обретает многозначность, иными словами, глубину. Для нас с вами, к примеру, эта маска суть всего лишь маска, сувенир из африканской страны. Для них же она — и маска, и лицо предка, и их собственные лица — после смерти. Таким образом, любой туземец, в отличие, скажем, от нас, грешных, пребывает одновременно как бы на двух уровнях: мифологическом и реальном. Берет предмет из своего обыденного окружения и находит ему соответствие в потустороннем мире. Что поделаешь — издержки мифологического сознания… А может быть, преимущества”.
“Что касается мифологического сознания, — Павел вмешался в разговор, — в этом отношении как раз наши соотечественники — большинство из них — подлинные дикари. В их головах царит чудовищное смешение ми- фов — православных, советских…” — “Ты, — Орест Георгиевич откликнулся, — имеешь в виду простой народ?” — “Почему же простой? Наша интеллигенция, можно сказать, соткана из мифов, но в отличие от народа — антисовет-ских и православных. Точнее, из того, что они называют православием. Их православию еще пахать и пахать до Средневековья… Да здравствует феодализм — светлое будущее всего человечества! Слыхал такой актуальный лозунг?”
Орест Георгиевич улыбнулся. Ему представились колонны, идущие по Дворцовой площади. Над площадью, устремляясь к римской колеснице, летели клочки воззваний. “В таком случае, если принять твои рассуждения за правду, наши современники пошли дальше дикарей: они пребывают не на двух, а, скорее, на трех уровнях: мифологическом, евангельском и реаль-ном”, — Орест Георгиевич обращался исключительно к хозяину. Ему показалось, тот слушает с интересом.
“Куда там Средневековью! — Павел потирал руки. — Оно, во всяком случае, опиралось на церковную традицию, которая и сама по себе была довольно целостной, и имела под собой вполне прочную опору”. — “Ну, — хозяин едва заметно поморщился, — этой прочности я не стал бы преувеличивать…” — “Их сознание все-таки умело отличать реальность от мифа. Взять хотя бы протестантов”. — “Во-первых, — хозяин пожал плечом, — какое же это Средневековье, а во-вторых, протестанты в этом отношении действительно стоят особняком. Что касается остальных… Все они предпочитали рациональным рассуждениям знаки подобия. Тут я с вами согласен, — он обращался к Оресту Георгиевичу. — Так называемому современному человеку эта тройственность свойственна; впрочем, реальность не та дамочка, которой легко глядеть в глаза”.