Орест и сын
Шрифт:
Опираясь о стены руками, он стоял под аркой и мотал головой. “Ла-адно! Будут вам и похороны, и цветы красные, пионерские. Керосин тащи”, — кинул коротко. Зарезка бросился исполнять.
Сладкий запах сочился, опоясывая склеп. Лошадиный сбросил тулуп и закатал рукава. Обходя склеп, он плескал керосиновой струей по углам: “Огонь!” Зарезка подскочил с коробком. Углы полыхнули. Завиваясь по стенам, голубоватые языки кинулись и отступили, отброшенные камнями. Керосиновые лепестки спекались темными язычками.
“Фашист!” — Ксения смотрела на голые закатанные локти. “Ла-адно тебе, ла-адно”, —
Выбив воздушные пробки, дым ударил из бойниц. Огонь захлебнулся. Сырые доски не разгорелись. Зарезка подскочил с тараканьей бутылкой: “Запей, запей, душу его залей голубиную”. Лошадиный откинулся, выпячивая горло. Он вытер рот и отбросил пустую.
Воронья стая, забирая от выщербленных куполов, неслась над кронами. Снег усеяли мелкие, когтистые следы. От быстрых черных тел рябило в глазах. Лошадиный раскинул руки. “Ш-ш-шу”, — он шипел, обходя склеп. Растопыренные пальцы крючились, хватая воздух. “Допился, гад! Сейчас следом полетит”, — бормртал Чибис. Он глядел в землю. Птичьи следы были мелкими.
“Гнали, всех детишек гнали. — Выставив костистые руки, Лошадиный опускался на снег. — Всех сгубили. — Он полз и тыкался в птичьи следы. — В плен, в плен увели!” — Замер, не взлетев. Зарезка кинулся и, подбежав, принялся тянуть, цепляя за плечи. Инна фыркнула. Лошадиный стоял на четвереньках. “Сына моего отверг? — грозный голос забирал вверх. — Значит, и Твой — мне — не нужен”. Подхватив канистру, он шел вперед.
Добежав, Ксения увидела ступени, облитые керосином — до самых бронзовых ног. Склонившись к подтекам, Лошадиный высек огонь. Пламя вырвалось и полыхнуло. Металл, начищенный до блеска, загорался пламенным отсветом. Бронзовая фигура стояла в пляшущем костре.
Ксеньины глаза сияли восторженным ужасом. “Что ты, что ты?” — Чибис протянул руку. Инна сделала быстрый шаг. Нагнувшись, она подхватила горсть снега: “Бросайте”. Кинула и нагнулась за новым снежком.
Керосин, растекшийся по ступеням, прогорал. Тающий снег шипел на камнях. Пар, мешаясь с дымом, подымался теплым облаком. Воздух зыбился над потухшим костром. За плотной завесой пара дрожали фигура и крест...
“Шевелътся! Исус шевелътся!” — Плешивый заголосил и запрыгал, подбрасывая колени. Ксения пошатнулась и упала на ступени. Чибис бросился к ней.
“Растереть, растереть”. — Инна оттолкнула Чибиса и развернула Ксению к себе. Зубами стянув варежку, она принялась тереть ее щеки.
Ксеньины глаза нашли отлетающее облако. С высокого постамента — вперед мимо Ксеньиных глаз — смотрели бронзовые безжизненные глаза. “Он там, там, — Ксения бормотала и тянулась к облаку. — Улетает… Совсем… Надо догнать, остановить...” Инна взяла за плечи и подняла рывком: “Замолчи”. — ее голос шипел, как тающий снег. Прозрачное облачко, пройдя сквозь кроны, уходило в небо.
“Девка умом тронулась!” — Плешивый забежал и спрятался за Лошадиную спину. “Мы пойдем, пойдем, я знаю — куда, только молчи, не говори
“Мне плевать, — Инна заговорила тихо и раздельно, — на то, что вы сделали с вашим сыном или он — с вами, мне плевать на ваших фашистов и вашу войну, мне плевать, — Инна задохнулась и перевела дух, — на все канистры и ваших трусливых ангелов!” Тяжелая челюсть отваливалась медленно. “Но если хоть камешек, хоть одна щербинка отколется от Этого, я приду сюда с моим отцом, и тогда...” — Инна не успела. Челюсть встала на место. Лошадиный мотнул головой и полез за пазуху. “Ре-ежут!” — Плешивый зашелся в восторженном крике.
Как будто очнувшись, Чибис выпустил Ксению и вытянул из кармана нож. Он отбросил чехол и, подскочив сбоку, вложил в Иннину руку. Она нащупала и обернулась. Неимоверное, невиданное презрение пробило Чибисову кожу. Кровь кинулась в голову и заткнула уши: ни вопля Зарезки, ни стона Лошадиного. Все, что он увидел, — мелькнувшее золото и нож, выпавший из Инниной руки.
Лошадиный сорвал золотую пробку. Развернувшись от плеча, он пустил водку широким веером — ей под ноги. Капли прожгли снег и остались короткими пунктирными следами. “Вот вам — от меня, — отбросил пустую бутылку, — отцам вашим и детям вашим — бла-го-сло-ве-ние”. Обтер лицо свободной рукой.
“На Москве бояре, на Азове немцы, а в земле-то черви, а в воде-то чер-ти!” — облегченно заорал Плешивый. Лошадиный повернулся и пошел прочь. Зарезка бежал за ним.
Чибис смотрел в землю. Дорожка, иссеченная птичьими лапами, ложилась под ноги. Маленькие следы, исцелованные ползущим по снегу, уводили их с кладбища.
В автобусе, усадив Ксению на детское место, Инна отошла к задней площадке. Держась за поручень, она опустила руку в карман и нащупала пузырек. Шевеля губами, считала — в который раз. Снова выходило сегодня. Чибис сидел, склоняясь к Ксении. Инна вскинула запястье: короткая стрелка подходила к девяти. Автобус шел прямо. Все успела. Все, что обещала. Чибис сидел, не оборачиваясь. Инна сморщилась и выпила беловатую жидкость. Переждала, прислушиваясь. Ровно ничего не произошло.
Серую “Волгу” он заметил сразу: кралась вдоль поребрика — тенью. “Привыкли, что они самые… хитрые!” Орест думал о том, что ангельский старик врет. “Конечно, с ведома. Вещество, воскресающее мертвых… Кто бы решился заварить такую кашу, не заручившись их поддержкой?” Водитель оглядывался по сторонам. По Оресту он скользнул равнодушным взглядом. Расстояние увеличивалось. Легкий дымок выбивался из задней трубки. Страха не было — одно ледяное любопытство. Сейчас он нажмет на газ… Орест Георгиевич взмахнул рукой. Водитель притормозил и подал назад. Перегнувшись за сиденье, распахнул заднюю дверь. “Ишь, привыкли: вперед не сажают…”