Орфей
Шрифт:
…Я осторожно высвободил из-под Ежкиной головы руку с гипсовой повязкой. С тем, кто привез огромную картонную коробку, напомнившую многое, прибыл и врач. Почистил мне загноившийся лоб и загипсовал кисть. «На рентген надо. Ясно, что перелом, но неизвестно, со смещением ли». Первый, которого я тоже не знал, взглянул вопросительно. «Обойдусь», — сказал я.
Утром этого дня заехал Сергей Иваныч. Передал портфель с экземплярами «Министра…», пачку вырезок. Деньги привез, много. До чего все-таки честные люди. Спросил, удобно ли здесь, не надо ли чего. Я поблагодарил, попросил, если можно, задержаться еще сегодня и, возможно, завтра. Я уже начинал ждать, чувствовал по некоторым признакам, что Женю пока снимать с места не надо. Она ведь
Ежка спала, я ее укрыл. Стола для бумаг тут не было, я сел в большой комнате в кресло под торшером. Прежде чем в портфель лезть, зажмурился и постарался еще раз все вспомнить. Продумать. Снова та моя дурацкая привычка.
А)…отчего Сергей Иваныч при нежданной встрече сразу этот вариант предложил. Само собою, как бы подразумевая, что в бегах я (Ежку никто со мной встретить, конечно, не предполагал, тут что уж) и в Зачатьевский не явлюсь. Ответ: меня там ждали. И давно ждали. Понятия не имею, что там сейчас и как. С того начать, что мне пришлось бы доказывать долго-долго, что я — это я. Без ссылок на НИИТоВ вряд ли бы обошлось, я ж не имею полезной привычки хранить документы вне дома в абонированной ячейке.
Бэ)…по отрывочным его репликам понять можно, что ждали и там» в лесу, а значит, и вся жизнь моя отшельническая для них — «как простое стекло».
Вэ)…и Крольчатник.
Гэ)…и Гордеев? Стоп, этот вопрос я себе уже задавал. Отставим пока в сторону его загадочную фигуру.
Дэ)…и глаза пора бы открыть.
Я сделал вид, что зажмурился только затем, чтобы преподнести себе сюрприз. Рецензии читать было интересно. Полемические две статьи, в которой одной «Министр…» просто упоминается, а во второй всему мне устраивался доскональный разбор, — еще интереснее. Я посмотрел, кем подписана. А, ну это понятно. На оборотах вырезок проставлены даты. Последняя — 97, март. Долго же меня поминали. И стопочка хорошая, два десятка с лишним штук. Раньше никогда к упоминаниям о себе трепета не испытывал.
Я прекратил играть сам с собой в поддавки и развернул газетный лист на две полосы. «Мерседес» должен быть расстрелян!» — поперек, крупно, и полоса вывороткой, то есть не белый фон, черный шрифт, а вычерченная засветкой бумага, в которой белый текст светится. Эффектно, но не более того. Вот тут автора «самого провидческого романа постперестроечной России» превозносили всяко. Параллелей, правда, между выкатившимся аккурат к Новому, 1995 году, триллером и войной, разразившейся на Кавказе, проводилось мало. Недостаточно, на мой взгляд. При желании их можно было и больше набрать. Имеется в «Министре…» одна сюжетная линия… Зато дневники Левы Федотова, якобы предсказавшего Великую Отечественную, цитировались вовсю. Я читал эти дневники. Любой заинтересованный вопросом мог прочесть. Ничего особенного. Просто мальчик думал без шор в сознании. То ли от общего ума, то ли просто по привычке, не разглагольствовал вслух, а тихо записывал. Почему и уцелел до самого 43-го, чтобы погибнуть в той хорошо им продуманной и признанной неизбежно вот именно такой, а не какой говорили все, войне.
Но я-то и не думал!..
Спокойней, сказал я себе. Не заводи все сначала. Женю тебе вернули. Гордеев, кем бы на самом деле ни был, вернул. Будь рад.
Надо же, как меня достало. Я уехал в первых числах ноября 94-го. Сразу после… Дней не хватило, чтобы понять смысл их затеи. Какой «черный вторник»! Их, может, «вторников» этих, еще случится…
Женя застонала, заметалась, я пошел к ней. Сколько ей будет сниться тот автобус?
Мне внезапно дико захотелось, чтобы под рукой оказалась клавиатура. Или машинка. Или бумага. Я представил себе, что работаю, и это было приятно. Впервые за годы (случай в Крольчатнике
Сложил газетный лист, присоединил к другим, убрал в портфель. Взвесил на руке книжку. Яркий глянцевый том. Как и требовалось быть. Как мечталось. В оформлении обложки использован коллаж из газеты, первой гласно приклеившей к тогдашнему министру обороны кличку по названию автомобилей-иномарок, которые он коллекционировал. Это у меня, значит, двенадцатая… не то тринадцатая? Да, тринадцатая, чертова дюжина. Говорят, к концу второго десятка своих вышедших книг их перестаешь считать и начинаешь путать. Однако — тринадцать. Каков простор для нумерологических построений. Раскрывать роман нет никакого желания. Соображения под буквами алфавита продолжались.
Е)…конечно, я жил в лесу не как на необитаемом острове. Приемничек, правда, почти сразу сдох, но война — это не такая вещь, чтобы мимо пройти. Но, во-первых, до самой первой своей весны я был слишком занят борьбой за выживание и действительно ничего не знал. Позже — все-таки был я выключен из сферы действия средств массовой информации. Из-под давления СМИ. Это — полностью. А главное, ведь я уехал, чтобы забыть, вот и забывал. Да и помогли мне, как выяснилось, весьма успешно. На консервации я находился, по их меркам. Отсюда вытекает, что
Е) (замечательная буква) — с консервации я снят.
Женя спала, я поправил одеяло. Нехорошо смотреть на спящих, но я не мог оторваться некоторое время. Горел ночник, я видел ее полураскрытые, как у ребенка, губы. Выключил розовый колокольчик, потом подумал, что она может испугаться, открыв глаза в темноте, и снова включил.
Я сознательно не останавливал ее, когда она заговаривала со мной в этой квартире о Реке, о том, что все-таки запомнила оттуда. Слушают, так пусть.
Не слушают, так будут. Я не собирался из-за кого-то снова пугать мою возвращенную Эвридику. Лгать и изворачиваться в жизни в общем-то бесполезно, хотя преимущественно этим мы все только и занимаемся. Гораздо разумнее принять изменившиеся условия, постараться усвоить как можно скорее новые правила и найти среди них себе место. Я поэтому и сказал сперва, что не очень хочу домой. Что, если можно, чего-нибудь еще. А Сергей Иваныч с притворным пониманием головой покивал. Мол, ну, ясное дело, в те же стены!.. И предложил, значит. Такие квартиры наготове держат.
Вздохнул я около бара. Открывать не стал. Начинается третья моя жизнь, о которой, Перевозчиком уводимый, я подумал. Ведь так?
«…По-моему, так!»
«Здравствуйте. А ты откуда?»
«А я всегда с тобой. Для ума. Если ты чего умное решаешь, я тут как тут. Подтвердить. Я с тобой и на Том берегу был, только ты там на меня внимания не обращал. Прогонял даже».
«Прости. Мне было не до тебя. Что ты обо всем этом думаешь? О Реке, Перевозчике, прочем? Может, бред, галлюцинация?»
«А кто за стенкой спит, тоже галлюцинация? Лучше уж меня бредовым собеседником считай. Твоим шизоидным компонентом».
«Где слов набрался! От меня разве. Слушай, компонент, с вопросом «Кто виноват?» мы решили: я сам. А «Что делать?»?»
«А ничего не делать особенного. И запомни: человек никогда ни в чем не бывает виноват только сам! Это он умирает в одиночку, а живет среди людей. Какие бы ты шуточки на эту тему ни выдумывал. Смотри, ты же все правильно рассуждаешь — вот, новое начало, другая, не похожая на прежнюю жизнь».
«В том и дело, что, кажется, очень похожая обещает быть».
«Они все тебя теперь сильнее бояться будут. Пылинки сдувать. Они же не Гордеев, им запредельные штуки от тебя не требуются. То есть эти-то штуки и нужны, конечно, но на ихнем маленьком, человеческом, жалком уровне. Они у тебя все вот где. Ты про Гордеева думал, что он тебя боится, ему-то как раз плевать. А эти все — твои. Соображай хоть немножко. Где этот Гордеев? Нету его. Кто в этом твоем Мире после него главный — ты!»