Орфей
Шрифт:
Он лежал ничком, на слова и дерганье за уши не реагировал. Около кровати гадкие следы рвоты. Тело еще было мягким и теплым.
– Старик...
Я схватился щупать пульс, но Сема тоненько застонал. Стон перешел в горловой клекот, и его опять вырвало. Прямо мне на колени. Я потащил его, худющего, но тяжеленного.
– Вовка!
– рявкнул Бледному, который сидел и озирался с видом человека, заснувшего в одном месте, а проснувшегося в другом, - мухой к себе или куда хочешь, но приволоки какой-нибудь детокситант. Есть у тебя? На базу свою сгоняй. Кто ж ему чего дал, дурню...
– Ка-какую базу еще?
– Ничейный дом, где ты "колеса" держишь. Думаешь, не видел? В Ворота к дружкам ломись. Кончается парень, его выводить надо!
– Марцефалем не делюсь.
Оставив
– Бегом, блядина, убью!
Что-то у него сработало. Пошатываясь, побежал. Вернулся очень быстро. Я поддерживал Сему за плечи, чтобы не захлебнулся. Мне все время хотелось почистить джинсы на коленях.
– Лемонтир, - бормотал Бледный, сноровисто разрывая пленку на новом шприце. Зубами отделил бюксик с иглой от ленты, в которой они лежали, как патроны в патронташе. Его всего потрясывало, но движения - как у действующего по экстренной программе автомата "Скорой помощи".
– Метаболик, ничего психолептического. Резко снимает алкогольную интоксикацию Через два часа введу биотропин и витаминный комплекс. Утром - глицин, чтоб без похмелья обошелся
Тоненькая трубочка шприца сперва наполнялась бурым - кровью Семы, смешивающейся с лекарством, затем медленно выпускала смесь обратно в вену. Он действительно колет ему что говорит?
– Смотри, Володя, если с ним...
– Держи его!
– просипел Юноша, наваливаясь.
– Держи знай, черт!
Мы вместе придавливали Сему, пока не влилась последняя капля. Бледный отшвырнул шприц в кусты, и я на всякий случай проследил - куда. Он собирал разбросанные лекарства и пакетики с иглами. Движения его вновь сделались неверны.
– О себе бы подумал, если образованный такой, - сказал я.
– Сгоришь ведь.
Юношу Бледного Володю мои слова отчего-то очень сильно рассмешили. Он сложился от смеха пополам. Мокрые волосы рассыпались. Отхохотавшись, убрал с лица длинные пряди, сплюнул.
– Пошел...
– вяло ругнулся он.
– Куда дальше гореть? И с Семой ничего страшного, небось очухается. Не в первый раз. Ему Наташка лосьон дала, у нее на плохом спирту, с кетонами... ну, ацетоном сильно воняет, понимаешь? Трехлитровая банка, ей Ксюха сбор трав посоветовала, для морды. Косметический то есть. Мог и втихаря увести, если у нее ночевал. Хотя за завтраком замечено не было, значит - потом...
Он бормотал свое, ползая на четвереньках. Мне захотелось его пнуть.
– Ты на крылечко его положи, он привык. Да обедать пойдем. Ну, я один пойду...
– И Бледный удалился, судя по звукам, шаркающей походкой.
Я перенес Сему. Очутившись на знакомых досках, он сразу уютно свернулся и нежно обнял сорочку с галстуком, заменявшие входной коврик. Захрапел мирно, по-домашнему. Лемонтир, или как его, обладал, наверное, и успокаивающе-снотворным действием тоже. Мне приходилось видеть резко выведенных пьяных - они бывали бессмысленно трезвы, хлопали глазами и все порывались куда-то идти. Сему мне тоже захотелось пнуть.
Мне хотелось дать пинка Семе, мне хотелось, чтобы прекратились все чудеса, мне хотелось напиться, если бы только было чем, и курить! Курить мне хотелось дичайшим образом! Мох в Крольчатнике для этого дела почему-то никуда не годился. Странно даже, мох как мох, я в лесу и не такой заворачивал. Зашел к кривой сосне, на которой, как Робинзон Крузо, делал свои зарубки. Ну вот, подумал, уже путаться начинаю. Почему-то казалось, что сегодня должно было быть только пять в четвертом ряду, а их целых шесть. Я пририсовал седьмую и решил на обед плюнуть. Затерявшегося ключа от своего коттеджа я, конечно, так и не нашел и поэтому не запирал. И конечно, в кабинете меня поджидало очередное приглашение на тур вальса от моего скромного, но настойчивого доброжелателя. Я даже не рассердился. Только выплеснул кофе за порог и поставил на спиртовку кофейник с простой чистой водой. Отчего-то из кранов текло еле-еле.
Вся наша жизнь состоит из компромиссов. Подтянув к себе верхний лист, я начал покрывать его геометрическими фигурами, располагая квадраты,
От компромиссов, внутренних соглашений с самим собой, всегда не очень хорошо пахнет. И стал вписывать в каждую фигуру по нескольку строк, стараясь не вылезать за контур.
Квадрат, четыре стороны. Исключительная сущность Четверки как числа есть устойчивость и надежные границы. Поэтому пускай охраняет площади, истоптанные и заасфальтированные до меня. Иными словами, несколько хрестоматийных новелл.
Некий мистер Робертсон и его роман "Тщетность". За десять лет до открывшего счет "рекламным" катастрофам XX века "Титаника" появляется роман, детально, едва не до фамилии капитана и параметров судна, описывающий начало, кульминацию и апофеоз трагедии. Никогда я до конца так и не мог поверить в отсутствие тут подтасовки либо прямой мистификации, хоть этот Робертсон всяко и не единожды понимается разными авторами. Но ведь еще Свифт выдумал своего мистера Исаака Бикерстафа и запустил в читающую британскую публику как непревзойденного предсказателя и провидца. Мистер Бикерстаф имел бешеный успех, даже когда оказался забыт собственным родителем и жил лишь стараниями друзей Свифта, не желавшими расставаться с розыгрышем. Пишущая братия на такие штуки горазда.
Лично меня более трогает происшествие в Атлантике ровно тридцать три года спустя после "Титаника". Так же в апреле на мостике следующего своим курсом английского парохода молодого матроса Уильяма Ривза "будто что-то толкнуло". Он поднял тревогу, хотя для нее не имелось никаких видимых оснований. За что получил нагоняй. Спустя минуты пароход увернулся от "неизвестно откуда появившегося айсберга". Это случилось с 13 на 14 апреля, в ту же ночь, когда в 1912 году пропорол себе борт "Титаник". 14 апреля день рождения матроса Ривза. Ривз зачитывался романом "Тщетность". Имя лайнера в романе, вышедшем не то в 1903-м, не то в 1904 году, - "Титания". Меня задевали такие совпадения. Они рождали во мне разные мысли. Еще квадрат, еще незыблемый столп. Генри Райдер Хаггард, роман "Прекрасная Маргарита". Время и место - средневековая Англия. Отвечая журналу "Спектейтор", Хаггард сказал: "Герой этого романа носит имя Питер Бром, а об отце его говорится, что он погиб при Ботсуортфилде. Когда роман был издан, я получил письмо от полковника Питера Брома, старшего шерифа. Он спрашивал, откуда я почерпнул сведения о Питере Броме. Я ответил: "Из головы. Что же касается имени, то я назвал им своего героя просто потому, что никогда такого не слыхал". В ответ я получил письмо следующего содержания: "Отец героя Вашего романа был сыном Томаса Брома, секретаря Генриха VI. Он был убит, как Вы написали в своем романе, при Вотсуорте. В свою очередь, одна из линий нашей фамилии имела птицу в своем гербе, как это сказано у Вас. Отец Вашего героя был первым из фамилии Бромов, названный Питером. Мой предок тоже был первым в нашем роду, кто носил это имя. Он родился в 1437 году и пятидесяти лет был убит в битве при Ботсуортфилде, в точности, как в Вашем романе. С тех пор имя Питер передавалось у нас из поколения в поколение. Отец мой был назван Питером, я тоже, и сын мой тоже Питер". На это письмо я ответил корреспонденту: "Совершенно ничего не могу Вам сказать. Дело в том, что эту историю я просто-напросто выдумал. Принимая во внимание несколько подобных уже бывших со мной случаев, я готов поверить в ретроспективное видение".
Обводя рамочкой этот квадратик, я подумал, что сказал бы Хаггард, начни ему задавать вопросы кто-нибудь вроде Гордеева. Как мог бы, написав сегодня, создать вчера целое генеалогическое древо фамилии реально проживших людей и наделить их собственной историей, реликвиями, воспоминаниями и именем, переходящим от отца к сыну
В следующем квадрате две даты: 1952 год и через черточку более точная - 14 августа 1966. Ниже название в кавычках: "Открытое пространство". Черточка вместила четырнадцать лет и четырнадцать же (ну кто еще будет меня упрекать в чрезмерном внимании к числовым совпадениям?!) жизней.