Оруженосец
Шрифт:
— Какие?
— Умение владеть магией земли. Магия земли одна из самых сложных, а Лорена в один миг закрыла громадными камнями вход в пещеру.
— Неужели ты бы не смог?
— Смог бы. Только мне понадобилось бы немало времени на подготовку. Террамантия не моя специальность. Пойми, Седрик, чародей, делающий подобные вещи одной только палочкой, считай, входит в элиту. Он профессионал. А движимый злой волей, он становится еще сильнее и опаснее.
Смарагульф точь-в-точь повторял тревожные мысли Эммы. В озвучке бородатого они приобретали безжалостную ясность.
— Понятно, — сказала она.
В
Эмма посмотрела на мерцающие над поляной звезды.
Много времени она потеряла здесь, занимаясь с чародеем бессмысленной болтологией.
Факт — ей нужна была магия, хотя бы для того, чтобы знать, куда улетела Лорена со своей добычей, но Смарагульф пасовал. Чародей не умел прикидываться, боялся он по-настоящему. В конце концов Эмма исчерпала все возможности повлиять на него. Даже тщеславие вундеркинда оказалось слабее страха перед могущественным «коллегой».
Бросив палку, принцесса отошла от костра и уселась возле входа в палатку.
Звезды падали, прочерчивая волосяные линии на небе. На всякий случай Эмма загадала желание, хотя не верила в эту ерунду.
Чародей сидел возле костра, сопел и ерзал. Так обычно делает человек, мучимый противоречиями.
— Мы можем заключить сделку, — сказала Эмма, решив прибегнуть к последнему средству.
— Какую?
Решиться было нелегко, но принцесса нашла в себе толику храбрости.
— Ты помогаешь мне освободить Кая из плена, а я вернусь домой. Мои родители заплатят тебе положенную награду. Ты сможешь наконец купить башню, о которой мечтал.
Смарагульф молчал, но Эмма чувствовала, что он почти заглотил крючок.
— Как ты на это смотришь?
— Не к лицу юным девам бить ниже пояса.
— Что? Нечестный прием, по-твоему? — Эмма села так, чтобы иметь возможность «гипнотизировать» мага.
— Да.
— Хм… предлагаю подумать вот над чем. Если бы меня похитил дракон и ты бы выяснил это, что тогда? Отказался бы?
— Дракон — не злой чародей.
— Дракон — для примера. Вот если бы я угодила в переплет похуже? Драконы, колдуны, людоеды окружали бы меня, готовые совершить самое черное злодейство. Что бы ты сделал? Удрал? Наврал бы родителям, что все кончено и я умерла?
Чародей молчал. Она уже заводила подобный разговор, но Смарагульф делал вид, что не понимает.
— Хорошо найти человека и отвести его за руку обратно, — продолжала Эмма. — А если ему нужна настоящая помощь?
Смарагульф вспоминал случаи, когда ему приходилось вытаскивать людей из неприятностей.
— Да… понятно, ты бы убедился, что я в надежных лапах злодея, пожал бы плечиками — о, это же опасно! — и отправился восвояси. Хы! Зачем ты тогда вообще занимаешься поисками? Неужели только на этом можно заработать?
Чародей не нашел в своем прошлом ни единого случая, когда приходилось бы рисковать головой. Ему везло. И сейчас все сложилось удачно. Смарагульфу даже делать ничего не пришлось — принцесса сама вылезла из пещеры. Только веди домой к безутешным родителям… Но теория отличается от практики. Вмешался этот принц, будь он неладен. Теперь девчонка требует вырвать своего возлюбленного (да, да, да, и Смарагульф, невзирая на отсутствие опыта
Смарагульфу не улыбалось погибнуть в расцвете лет, будучи испепеленным молнией. Или того хуже (о том, что бывает хуже, он отлично знал).
Но над словами Эммы стоило подумать. Ему нужны деньги. До полной суммы, которую он мог бы внести за башню, осталось ровно столько, сколько обещали выплатить ему Астальф и Ластинда. Если тянуть со сделкой, все сорвется и башню прихватит кто-нибудь пошустрее.
Смарагульф разрывался между двумя равносильными мотивами, как тот бедняга осел между охапками сена.
Принцесса подобралась поближе. В какой-то момент, по ее мнению, чародей наконец дал слабину. Эмма продолжила наступление:
— Я даже поговорю с мамой и папой, и за храбрость и самоотверженность тебе дадут сверх того еще треть суммы. И башня у тебя в кармане, Смарагульф.
Чародей выдохнул через ноздри. Эмма знала, что броня поддается. Не зря она столько часов проводила штурм этой крепости.
— А теперь вспомни, кто такой Кай.
— М-м?
— Подумай, что он не только рыцарь. Он — принц. Единственный наследник престола Керузии, одного из самых богатых и процветающих королевств, — сказала принцесса. Сейчас она говорила не как Седрик, верно рассудив, что особые интонации девичьего голоса немало воздействуют на молодых мужчин, особенно на одиноких и неопытных. — Какую награду за спасение Кая даст тебе его отец? Сумму не назову, но… положись на свое воображение, Смарагульф.
Чародей положился. И тут же об этом пожалел. Мешки с золотом могли убедить кого угодно и в чем угодно.
— Целое королевство будет у тебя в долгу, — сказала Эмма. — Твое имя занесут в исторические хроники. Разве это не прельщает тебя?
Смарагульф отпустил край колпака, который стискивал зубами, и простонал:
— Прекрати, Седрик!
— Что ж, если ты не хочешь, — повела плечом Эмма, — говорить нам больше не о чем. Пойду спать. — Она сделала вид, что хочет забраться в палатку. — Завтра я поеду куда глаза глядят искать Кая. Я потрачу на это долгие годы, состарюсь и, наверное, даже тогда не увижу его. А если и увижу, то только чтобы убедиться, что он превратился в развалину. Мы всплакнем друг у друга на плече и тут же тихо сойдем в могилу… Ну, это, конечно, при условии, что завтра Лорена не сварит из него суп в отместку за убийство сестры. Но это ничего. Главное, чтобы великий волшебник, маг первой величины не уронил своей репутации, не показал, что он профнепригоден… так у вас говорят о неумехах? Впрочем, каким Смарагульф будет магистром без башни? Ерунда!
Принцесса уже готовилась скрыться в палатке, когда тишину прорезал душераздирающий крик. Так кричит ликантроп, жаждущий крови, или вампир, севший по ошибке на осиновый кол. Эхо этого вопля пронеслось по ночному лесу, перепугав даже самых свирепых зверей, и замолкло в отдалении.
Принцесса улыбнулась, подумав: он мой.
Вернувшись к костру, она нашла трясущегося Смарагульфа. Душевные муки сделали из вундеркинда подобие призрака. Даже в сумраке он был белый, как молоко.
— Я хочу быть магистром! — прошептал он, словно больной горячкой. — Это мечта моего детства!