Шрифт:
Светильник в шатре погас.
Прошуршали ковры, хрустнула трава, примятая грузным телом.
Боковой клапан шатра приоткрылся на ширину ладони, впуская внутрь ночную прохладу и полоску серебристого света.
Сквозь нестройные вопли цикад и еще менее мелодичный гомон, какого не может не быть посреди военного лагеря, донеслись новые нотки. Шепот, тихие смешки, вздохи – не усталые зевки или сонный храп, нет, вздохи того рода, которые сами собой переходят в стоны наслаждения.
Двое стрелков из отряда Парящего Орла, которым этой ночью выпало нести дозор у шатра военачальника,
Потому что второго входа шатер не имел.
Потому что когда дозорные заступали на пост, они видели, как слуга доставил легкий ужин – рисовые колобки и сладкие гранаты, – и долил масло в светильник. Потом слуга ушел и больше к Гур-Ашеру никто не входил. И все же…
И все же дозорные слышали то, что слышали, а еще они служили у Ашвена Гур-Ашера не первый год и слышали такое не в первый раз. И знали, что хотя об их предводителе бродит много слухов, добавлять в этот костер еще и своих – не принесет никакой пользы ни им, ни ему, а вот повредить может. Им, не Гур-Ашеру, он ведь даже прозвище свое носил с большей гордостью, чем иные носят платье с царского плеча.
И то, царь – он берет себе имя божества-покровителя страны, однако рождается и умирает как обычный человек. А ратха-тар Ашвен, военачальник, ровесник нынешнего царя, приходился ему дядей по матери; в детстве он расквасил будущему Артха-вану нос и получил в ответ подбитый глаз. Сведя столь близкое знакомство с божеством, трепетать перед таковым уже как-то незачем.
Зато воинское прозвище Гур-Ашер, Секира Богини Ашеры – это заслуга, это гораздо больше, чем любое платье, будь оно хоть царским подарением, – прозвище не снимешь и не украдешь. И заработать его стократ труднее.
Ну а частью прозвища были слухи о том, что в иные ночи богиня, словно воин, спит со своим оружием…
– Извращенцы, – заметила она.
– Кто?
– Да твои люди, которые в карауле.
– Вроде бы нет, не больше других. С чего ты взяла?
– А почему они думают, что воину полагается спать со своим оружием?
Гур-Ашер ухмыльнулся.
– По уставу не полагается, нет такого распоряжения; но если оружие хорошее, так правильнее. Привыкаешь. И украсть его труднее.
– Извращенцы, – повторила она. – Спать с оружием – холодное, жесткое, царапается, после все ребра в синяках…
– Ты случайно с крокодилом не перепутала? Это он холодный, жесткий и все прочее… нет, конечно, кому с кем спать удобнее…
– Вот превращу тебя в крокодила, будешь знать…
– Так кто тут говорил об извращениях, а?
– Не знаю, но что-то там такое жесткое…
– А потом кто-то царапается…
Несколько лет назад земной бог Артха-ван снарядил поход в южные края. Тысячи полторы бойцов, войско не великое, но и не сказать чтобы малое. Не для захвата земель, скорее в набег.
Сам Ашвен был старшим над тремя сотнями Медной стражи, а начальником похода царь назначил Баравеша, матерого зубра многих сражений. В тот день, однако, опыт подвел ветерана-воеводу: хитрые южные степняки ничуть не походили
Из пятерых авра-тари, отрядных предводителей, Ашвен оказался не самым старшим и опытным, но зато самым высокородным. Опять же Медные стражи, краса и гордость Артхи… в общем, скипетр ратха-тара поднял именно он. Воины ждали приказа поворачивать, вернуться было бы разумно, в конце концов, в неудаче виноват старый Баравеш, тогда как Ашвен просто спас всех, кого еще можно спасти… да, разумно. Но молодой военачальник решил иначе и скипетр его указал на юго-восток. В степь, только ближе к холмам, за которыми текла могучая река Прат и поднимались поселения соседней державы.
День – для походов и смертных схваток, ночь – для жизнетворного отдыха, таков всегдашний обычай воинов-ветеранов, «живущих с копья». Ашвен от него отступил: по приказанию ратха-тара лагерь разбили еще засветло, зато в середине ночи войско свернуло шатры и двинулось дальше. И незадолго до рассвета лазутчики-Львы заметили неподалеку стойбище кочевников.
Привычные к набегам и засадам степняки не знали правильного строевого боя, и шеренги воинов Артхи для них стали несокрушимой стеной. Сдаться или умереть – иного выбора Ашвен-мститель им не дал. Лишь немногим удалось вырваться из кольца. Их не преследовали.
Вот теперь, сложив достойный курган из вражеских голов, можно было возвращаться домой и докладывать царю о победе. Но прежде – разобрать добычу. Как полагается, по обычаю и закону.
Сперва всю добычу распределили на три доли: «небесная», «людская», «серебряная». В «небесную» долю вошли знамена, лошади и колесницы (их у южан нашлось всего две и обе парадные, не боевые), в «людскую» – пленники, способные работать на земле и по хозяйству, а «серебром» звали все прочие ценности и вообще все, что можно было оценить в серебре.
«Небесная» доля и треть «серебра» предназначались в дар земному божеству Артха-вану и жрецам богов-небожителей; «людская» доля и шестая часть «серебра» отходили общинам Артхи, которые кормили всю державу. Остальное же «серебро» участники похода по праву поделили между собой: шестая часть – ратха-тару, шестая часть – другим авра-тари, и остаток – воинам, которые рисковали своей головой, чтобы это серебро добыть.
В груде добычи Ашвен приметил секиру с лезвием-полумесяцем черной бронзы, потребовал это оружие себе и получил. Следующим же утром он раздал воинам две трети своей доли, сказав, что его секира и так ценнее, чем золотой слиток, равный ей по весу.