Осада
Шрифт:
Маркиз совершенно спокойно, со своим обычным меланхолическим выражением лица выслушал высочайший разнос. Незадолго до совещания, прекрасно понимая, что именно спросит с него король, фон Гауфт умудрился быстро и весьма жестко провести повторный допрос своих агентов-перебежчиков и вытрясти из них дополнительную информацию, которую они не сообщили сегодня утром, поскольку не придали ей значения. Разумеется, маркиз в душе обозвал их идиотами. Но зато сейчас он находился во всеоружии и готов был дать Стефану Баторию достойный ответ. Выждав, когда король завершит свою гневную и не вполне цензурную тираду, фон Гауфт доложил тихим бесцветным тоном:
– Ваше величество, я только что закончил допросы своих агентов, перебежавших к нам из Пскова
– Как это: зачехлены? – удивился король. – Зачем?
– Дула были замотаны мешками. Вероятно, чтобы скрыть особенности конструкции. Возле орудий стояла сильная охрана из каких-то вновь прибывших поморских дружинников, совершенно диких и неразговорчивых, поэтому мои агенты не смогли не только приблизиться, но даже издали разглядеть, что это были за орудия. С абсолютной уверенностью можно утверждать, что именно эти секретные пушки стреляли сегодня ночью со Свинарской башни по нашему лагерю.
Маркиз сделал паузу, и под конец выложил свой главный козырь:
– Мои агенты не сумели осмотреть орудия, но смогли их сосчитать. Всего секретных пушек было шесть. Так что данные разведки полностью подтверждают и подкрепляют те выводы, которые только что доложил нам начальник артиллерии. То есть эта горстка орудий с низкой скорострельностью больше не представляет для нас серьезной угрозы.
– Благодарю вас, маркиз, – сменил гнев на милость Стефан Баторий. – Хотя, конечно, ваши агенты могли бы быть порасторопнее и посмышленее.
– Никто не мог предполагать в русских такого коварства, ваше величество, – развел руками маркиз. – Ночной артиллерийский налет, да еще с такой дистанции – невиданный случай в военном деле!
– Да, вы совершенно правы, маркиз, – задумчиво произнес Стефан Баторий. – Ночная бомбардировка – это действительно новое слово в военном деле. Русские неожиданно оказались умнее и мастеровитее, чем мы о них думали.
Король помолчал, затем продолжил уже совсем другим, бодрым и решительным тоном:
– Однако, скорбя о досадных и непредвиденных ночных потерях, мы не имеем особого повода, чтобы предаваться унынию. Совершенно очевидно, что мы превосходим русских как в строю, так и в индивидуальном боевом мастерстве. Не так ли, полковник? Не так ли, ротмистр? – обратился король персонально к фон Фаренсбергу, а затем и к Голковскому, напоминая всем о вчерашнем подвиге доблестного гусара.
Разумеется, присутствующие офицеры одобрительными возгласами выразили полное согласие с королевским резюме. Лишь один маркиз фон Гауфт по профессиональной привычке видеть в людях и событиях, как минимум, две стороны, сделал следующее умозаключение: «Ага, получается, что эпатажный поступок пана Голковского, вышедшего на совершенно необязательный поединок с двумя противниками, внушил нашим офицерам опасное пренебрежение к неприятелю, или, как говорят русские – шапкозакидательские настроения. Ну-ну».
Когда офицеры, откланявшись, покидали королевский шатер, маркизу пришла в голову еще одна мысль. Он внезапно вспомнил странное выражение лица пани Анны, когда она на ночном пиру, буквально за несколько минут до бомбардировки, вдруг ни с того ни с сего завела речь об этих самых поморах, орудия которых вскоре ударили по королевскому лагерю. Что это: простое совпадение? И свой бивуак пани Анна расположила в безопасном месте, таком, что ни один снаряд до нее не долетел… В общем, маркизу действительно было, над чем задуматься. Он невольно замедлил шаги. Пожалуй, набор свидетельств, пусть и косвенных, о наличии среди офицеров королевского войска вражеского агента, достиг критического уровня. В таком случае он, фон Гауфт, как начальник контрразведки обязан доложить королю о предателе в войске. Более того, наметился круг подозреваемых лиц. Маркиз остановился, минуту-другую постоял, размышляя, взвешивая
Дружинники Лесного стана шли по улицам Пскова от Свинарской башни на пушкарский двор, расположенный в Кроме, увозя свои орудия с зачехленными дулами. После ночной стрельбы орудия – экспериментальные образцы, прежде никогда не делавшие столько выстрелов подряд, требовали тщательного осмотра, и, возможно, починки. Кроме того, дружинники намеревались с помощью псковских оружейников переделать свои пушки в казнозарядные для повышения темпа стрельбы. Несмотря на ранний час, улицы города были полны народу. Псковичи и беженцы из окрестных сел и деревень с рассветом вышли на оборонительные работы. Впрочем, сооружение основного вала не прекращалось и ночью, при свете костров.
Непонятно каким образом, но молва о ночной бомбардировке осадного лагеря вмиг разнеслась по всему Пскову, и при виде героев, совершивших сей выдающийся подвиг, люди на короткое время прекращали работу и приветствовали поморских дружинников радостными криками, махали им вслед шапками, платками, вздымали над головой кирки и лопаты. Михась, шедший в середине колоны, сильно смущался такому проявлению народных чувств, невольно сутулился, опускал глаза. Его роль в стрельбе батареи была невелика, он лишь помогал заряжающим. Но и главные герои – Олежа, Губан и Разик, также чувствовали себя весьма неловко, растерянно улыбались в ответ на здравицы, непрерывно подносили руки к беретам непривычным для псковитян жестом. Поморские дружинники редко участвовали в обороне городов, они обычно сражались в поле, в отрыве от основных сил, то есть в разведывательных и диверсионных рейдах, или в прикрытии. Они никогда не рассчитывали на громкую славу, тем более такую, воистину всенародную. Потому-то они, непривычные к громким публичным чествованиям, краснели и смущались, опуская глаза.
А народ ликовал. Ремесленники и крестьяне сызмальства трудились, не разгибаясь, от зари и до зари, в холоде и голоде, мало видя радостей в своей нелегкой жизни. Теперь все их имущество, нажитое непрерывным надрывным трудом, все их жилища в окрестных селах и городских посадах были сожжены ими же самими при приближении врага. Теперь они стояли плечом к плечу и укрепляли псковские рубежи, составляя то единое целое, непонятное иноземным мудрецам, которое именуется «русский народ». Кирки, лопаты, ведра и носилки в их натруженных ладонях по сути своей ничем не отличались от ружей и сабель в руках дружинников. И эти люди заслужили право праздновать первую победу над ненавистным врагом. Пусть они сами не стреляли из новейших орудий по лагерю оккупантов. За них это делали дружинники, тоже бывшие частью великого целого. И эта первая победа над ополчившейся на их родную землю Европой была воистину общей. Для многих эта была единственная большая человеческая радость во всей беспросветной жизни. «Мы им показали! Пусть знают, как соваться на Русь!», – весь этот день во всех уголках града Пскова повторяли с заслуженной гордостью одни и те же слова все русские люди – от воеводы до мальчонки-водоноса.
Беженцы продолжали прибывать в Псков. Разумеется, они шли уже не сплошным потоком, не целыми селами, как за день до осады, а небольшими группами. Многие приплывали на лодках по озеру и затем поднимались в город вверх по реке. Король Стефан, привыкший воевать на суше, не учел, что вблизи Пскова расположено огромное озеро, и не был готов перекрыть этот путь сообщения. Разумеется, королевское войско не располагало плавсредствами, а лодки в окрестных деревнях были уничтожены оборонявшимися. Но часть беженцев пробирались в Псков лесами, затем ночью подползали к стенам сквозь вражеские кордоны, не соединенные пока в одну сплошную линию. На их призывные голоса ночные стражники на стенах, убедившись, что вокруг поблизости нет врагов, спускали лестницы или отворяли калитки в воротах.