Осада
Шрифт:
А вот теперь, два дня назад в опустевшие помещения стали заселять беженцев. Снова конфликт, когда выяснилось, что Лисицын не убрался в свою Самару. На завтрашний вечер у него созревал нехороший разговор уже с ректором. Вообще, было непонятна логика всего происходящего – по идее, если бы он убрался сразу, то сейчас бы его могли поселить, пускай не одного в однокомнатной квартире, вдвоем или втроем, но предоставить место в общежитии. Но теперь, исходя из этой иезуитских действий властей, он был обязан убираться из города невесть куда, чтобы потом, потолкавшись за его пределами, пробиться обратно – тогда, вполне возможно, коли места найдутся, его примут на постой.
Оперман встретил его на пороге.
– Сколько
– Тебе будет полезно. Вот минералка, – он извлек пятилитровую бутыль «Нарзана». – Тебе пить надо больше. Как ты вообще сейчас-то?
– Да вроде полегче. Голова хоть не кружится и вроде не болит. Слушай, что бы я без тебя делал…
– Да ладно, свои люди, сочтемся. Гурова твоя придет не раньше пяти, я на всякий случай буду на подхвате, если надо будет в аптеку, – Оперман снова слабо улыбнулся, улыбкой уставшего от надоедливой болезни человека, и проводив гостя в кухню, стал загружать холодильник припасами.
– Чай будешь? Сейчас разогрею, у меня только сухарики, сам понимаешь…
– Да я на твои сухари не претендую. Обойдусь и вареньем как-нибудь.
– Ладно, обойдись, – Оперман достал из холодильника конфитюр. – Как там Москва, чем дышит. Я уже пять дней из дому не выхожу. Сперва выходные, не надо вроде, а потом вот это.
– Дышит, мало не покажется. Слушай, а начальство твое что, – Оперман помрачнел, отвел глаза.
– Да кончилось мое начальство. Закрыли склад. Шефа перевели в магазин, распродавать, что не распродано, а остальные вон. Хорошо, хоть денег немного дали. Пятьдесят тысяч. Особо не разбежишься, но все же.
– Наверное, у тебя еще и от этого. Стресс, такая штука, – они еще какое-то время обсуждали болезнь Леонида, потом тот снова вспомнил о Москве. Борис, не очень хотел отвечать на вопрос – по столице он ездить боялся, страшась нарваться на милицию со своим «волчьим билетом». Тем паче, нюх у ментов был тот еще, беженцев, особенно тех, у кого могли разжиться тысчонкой, они тормозили немедля, выхватывая цепко из толпы и проверяя документы или попросту обыскивая. Публично обыскиваемые жались к стенке, пытались спрятать лица от безразличной толпы, мерно обтекавший их, пытались немедленно прекратить обыск взяткой, хотя раз начав, менты унижали человека довольно долго, методично распаковывая мешки и пакеты, раскладывая нехитрый скарб прямо в проходе, отчего некоторые из москвичей, понаехавших ранее, могли от души поглумиться, наступив на что-то съестное или хрупкое, что могло с хрустом сломаться, испортиться, придти в негодность. Толпа разом останавливалась, поглазеть на непредвиденное удовольствие от чужого унижения, словно этим пыталась избыть собственное, милиция, понимая потеху невзыскательной публики, не спешила ее разгонять.
– Зато вот вчера сообщили, мы окончательно и бесповоротно победили Украину еще и в газовой войне, – вывернулся Борис от расспросов Опермана. – «Газпром» перекрыл все магистрали, до окончательного расчета за поставленные кубометры золотом, пшеницей или салом. А у них и так голод начинается и… – он вспомнил Слюсаренко. – Кстати, как там твой хохол поживает, не в курсе?
– Даже не представляю. Я звонил ему на домашний, на мобильный, но международная связь, кажется, накрылась, – Оперман помолчал, а потом заметил нехотя: – Вот так всегда, смеемся над созданными для нас свыше врагами, а потом обнаруживаем в них своих близких. Я анекдот вспомнил по этому поводу, – неожиданно продолжил он: – Идет заседание Киотской группы. Выступает российский ученый:
«Из-за глобального потепления за прошедшие пять лет отопительный период у нас сократился на две
«А у нас за пять лет на два месяца», – перебивает украинец.
«Это как же так»?
«Скажите спасибо вашему «Газпрому».
Смеяться не хотелось, но оба выжали из себя улыбку. Обстановку разрядил звонок в дверь – пришла терапевт. Звонко цокая каблуками по паркету, прошла в комнату. Следом проник запах духов, тяжелый, едкий, Лисицыну почему-то показалось, что парфюм просрочен. Гурова быстро достала из сумочки бланки рецептов, в глубине металлом сверкнул пистолет. Присела с Леонидом.
– Давненько мы с вами не виделись, с весны, кажется.
– Да, вроде так, – неловко пробормотал он.
– И не заходите. Приходится мне, хотя и не положено. Так, какие у вас сейчас требования, – шутки шутками, но за ними стояло желание быстро разделаться с больным, чтобы спешить к следующему, Борис приметил, что в адресной книжке, из которой она вытащила бланки, помимо Опермана значилось еще два зачеркнутых адреса и полдюжины незачеркнутых.
– С кровью выделения были? Тошнота, рвота? – Оперман покачал головой. – Вот и славно. Фталазол больше не принимайте ни под каким предлогом, он совсем от другого… Сейчас выпишу, что потребуется, но если вдруг выделения будут с кровью, или температура подскочит, немедленно звоните, я вам другое дам. Пока вот это, – она села за стол, быстро начеркала что-то ведомое только другим врачам да фармацевтам в аптеке, исписала два рецепта и бумажку, инструкцию по применению. Потом скороговоркой объяснила, названий Борис не запомнил, понял только, когда и сколько надобно употребить одного и другого препарата. Оперман видимо, тоже, он пристально смотрел на терапевта, прищурившись и беспокойно потирал щеку, так он делал всегда, когда нервничал.
Гурова поднялась, стремительно протянула рецепты Леониду и попрощавшись, вышла в коридор.
– До сих пор не запомню, как у вас тут замок открывается, – произнесла она. Оперман поднялся, но Борис предусмотрительно опередил его. Подошел к врачу, выпуская, вышел следом.
– Это серьезно? – спросил он.
– Полагаю, нет. Шлаки из вашего приятеля уже вышли, так что теперь таблетки, легкое питание, творожки, кашки, и прочее, никакого мяса, картошки, сырой пищи. Через несколько дней все пройдет, – и не дожидаясь следующего вопроса, вошла в раскрывшийся лифт, быстро нажала кнопку, и улыбнулась Борису на прощание. Лисицын вернулся в квартиру, Оперман тем временем, разбирал листки, пытаясь прочесть:
– Ты хоть что-то запомнил, из того, что она настрочила? – Лисицын покачал головой. – Это немыслимо, и говорит как из пулемета, и пишет будто в разведке работает.
– Давай, я сейчас схожу в аптеку.
– Только не вздумай из своих. И потом, надо же узнать, где дешевле.
– Что дешевле? Вот именно. Ладно, раскрывай кубышку, я побежал.
В аптеке молоденькая девушка, ни секунды не раздумывая, выдала ему пухлую коробку и блистр с крохотными капсулами и разъяснила – эти, маленькие, два раза в день, большие – три. Поблагодарив, он вернулся к Оперману. Тот открыл не сразу, приложив ухо к двери, Лисицын услышал работающий телевизор.
– Извини, опять прихватило, – и пошел в кухню, пить таблетки.
– Слушай, а чего ты вдруг новости смотришь? – спросил Борис, присаживаясь перед телевизором. Передавали постоянную рубрику «плохие новости из-за рубежа», как ее следовало называть. На сей раз речь шла о дефолте по внешним и внутренним долгам, объявленным правительством США. Доллар с сегодняшнего дня обесценивался на семьдесят процентов.
– Про распродажу доллара слышал? – крикнул он в кухню. – Нужно брать, пока совсем не подешевел.