Осада
Шрифт:
– По твоей милости, между прочим…
– Важа, помолчи. Жизнь ему ты не спасал, это был способ заставить тебя двигаться с нами, – Манана повернулась, облокотившись, она внимательно прислушивалась к неожиданно повернувшему разговору.
– Хорошо, не ему. Тебе, – столь же резко ответил Иван на очень хорошем грузинском. – Если ты не запамятовал.
Бахва смутился. Как-то потерялся разом. Манана это почувствовала и села на кровати. Иван хмынкул:
–Уж прощевайте, но работая в горах пять лет, поневоле обучишься языку.
– Мог бы предупредить, – наконец, произнес Бахва, багровея. Манана неожиданно рассмеялась.
– Браво, мы попались на великолепную наживку. Интересно, на каком
Это «Вань» задело Бахву куда больше, чем все прежние слова пленника. Он резко обернулся к сестре, поднялся даже, но тут же снова сел.
– На английском. Я его вообще не знаю. А вы вроде должны. Как президент и правительство – отлично шпарят.
– Ну, спасибо, сестра, – все же произнес он и все же на грузинском. И повернулся к Ивану. – Я слушаю про путь.
– Придется идти вверх по Кодори. Река и тропы по ней безлюдны, патрулируется только дорога. А вот перевал возле горы Ходжал с прошлой недели очень хорошо охраняется абхазами. Придется идти через перевал Хида. Он пуст, после спецоперации абхазский пост там разогнали.
– Слышал. Но не думал, что до этого дело дойдет, – Бахва кусал губы, не зная, на что решиться. Хида слишком простой перевал, полный пастушьих троп, некогда тут бродили огромные стада, отправляющиеся через Кодорский хребет в Большую Грузию. Поменять маршрут, доверившись лишь словам пленного очень рискованно. Но так же рискованно и не послушать его доводы. Ведь Куренной оказался в одной и с ними лодке. Если он говорит, что высокогорные тропы действительно закрыты, причем абхазами…. В мысли Бахвы вмешался Важа.
– Не думаю, что можно так просто поверить и поменять маршрут. Мы всегда ходили через озеро Адуада-Адзыш и всегда…
– Важа, оставь винтовку, – почти ласково произнесла Манана. – Все равно всю ночь не продежуришь. У нас завтра долгий переход.
Молодой человек хотел что-то сказать, но резко стукнул карабином о стену и отошел к выходу.
– Нодар жил в Москве, переехал еще при Шеварднадзе, в середине девяностых, – вспоминать, что Нодара больше нет, было неприятно, еще большая неприятность, рассказывать о погибшем русскому пленнику. – Устроился, перевез жену и дочку. Потом у них родилась вторая дочь. А потом началась ваша пятидневная война. Осенью того же года машину Нодара взорвали, по стечению обстоятельств, его в ней не оказалось, только семья. Нодар собирался ехать на природу на выходные, в начале сентября в Москве стояла удивительно теплая погода, – Бахва помолчал. – Удивительно теплая…. В октябре, после сороковин, Нодар приехал домой в Кутаиси. К родителям. Записался добровольцем. Прошел шестимесячные курсы, затем попал в отряд. Не мой, мы сошлись через год примерно. Когда взрывали здание военкомата в Гали, нас послали в составе одной группы. И Михо. Потом… так получилось, что я получил орден Чести, я и Михо. Только после этого Михо отказался от получения ордена. Но мое приглашение принял, как и Нодар. Кстати, сам Нодар тогда получил медаль Воинской чести, за подрыв автоколонны.
– Двадцать пять убитых десантников, я помню, – ответил Иван. Бахва пристально смотрел на него, но Иван принял удар, ни одним мускулом не выдав бушевавшее в нем.
– Плюс еще полковник Рязанцев, – попытался надавить сильнее Важа. Иван ответил ему, но совершенно иначе.
– Я был там, поэтому и говорю, что помню. Мы дислоцировались тогда еще в Джаве, так что нас сразу перебросили в район Тамарашени. Вас попытались зажать в горах авиация, но спустился туман, вашей группе удалось уйти. А сколько было участников?
– Всего девятнадцать.
– Достойно, – неожиданно ответил Иван. – Ничего не могу сказать.
– Михо говорил иначе, поскольку колонна состояла
– По тому, как бунт подавили, не думаю, что Михо был доволен результатом, – ответил Иван.
– Ты прав, – неожиданно вмешалась Манана. – Но даже Михо вынужден был принять войну таковой, какой она стала. Тогда, после изгнания грузин из Южной Осетии, у нас было принято решение раскачивать лодку в Абхазии. Нодар выучил абхазский, Михо и так его знал. Поскольку родом из Сухуми.
Бахва неприятно дернулся после упоминания о Сухуми. Оглянулся на Манану. Иван внимательно смотрел на обоих.
– Михо покинул Сухуми после первой войны с Абхазией. Вернее, его изгнали, как и всех грузин в те годы. Как он там жил, с кем, остались ли родственники, он не рассказывал. Он вообще был молчуном. И… человеком особым. Про него трудно сказать много. Он сам старался никому о себе не рассказывать, хотя и так понятно, какой камень лежал у него на груди.
– Как и у Нодара. Ему ведь тоже около сорока, и он хорошо помнил совсем другой мир, каким я, Манана, и тем более, Важа, не застали. И эти воспоминания, всегда мешали ему. Особенно на первых порах. Ведь так трудно осознать, что это уже не одна страна, не один народ, а совсем разные государства, давно ставшие не только независимыми, но друг друга ненавидящие. Настолько, что решились воевать. И заставили пойти на войну всех нас. Даже его, давно уже москвича, – вмешался Бахва, неожиданно почувствовавший странную легкость этого разговора. Вот сейчас он может говорить с пленным русским обо всем и обо всех. Просто потому, что скорее всего, его расстреляют в Кутаиси. Как расстреливают большинство «языков», дабы скрыть сами следы их пребывания на территории Грузии. Так что сейчас он как бы говорил со своей тенью, только во плоти. И оттого язык его развязался, прежняя скованность исчезла, он принялся рассказывать Ивану о себе, о Нодаре и Михо. Вспомнил, как в отряд пришел Важа, но сам молодой человек неожиданно резко ответил:
– О себе предпочитаю рассказывать сам. Я предпочту прогуляться, чем выслушивать ваши душеспасительные беседы, – он намеренно говорил на языке оккупантов, а после, развернувшись, стремительно вышел из землянки.
Некоторое время оставшиеся молчали. Наконец, установившуюся мертвенную тишину, неприятную всем троим, прервал Иван:
– Молодой еще. Напичкан пропагандой по самое не могу. Сразу видно.
– Ты прав, – заметил Бахва. – Он у нас один такой. Остальные имели свои мотивы придти. Наверное, самый весомый – Нодар. Я говорю «наверное», поскольку не знаю, что случилось с семьей Михо и была ли она у него хоть когда. И что с его родственниками. Вроде бы он рассказывал о брате, но что-то конкретное вытянуть из него мне не удалось.
– Интересно, – неожиданно заметил Иван, – как звали его брата?
– Гурам Джанашия, – Иван поднял брови удивленно. – Ты о нем слышал?
– Не знаю, много ли Джанаший в Сухуми, но… вроде один был.
– Ну и?
– В Сухуми я встречался с одним человеком, из ФСБ, который занимался пленными. Он работал под началом майора Джанашия, года два назад, пока тот был не погиб в теракте. Я не утверждаю… – Иван резко замолчал.
Манана с силой стукнула кулаком по спинке кровати. Брат поднялся порывисто и прошелся до двери. Хотел выйти на свежий воздух, но в последний момент передумал. Повернулся разом к пленному, подошел, и стремительно склонившись, вцепился в ворот рубашки, пытаясь его поднять.