Оседлать чародея
Шрифт:
– Не просушит уже, – вздохнул Виан, поглядывая то на солнце, откровенно собирающееся на ночлег, то на мокрую траву, в которую с ветвей все еще продолжали срываться капли.
Конек тоже вздохнул, покачал головой, а затем направился к чем-то приглянувшейся ему крошечной полянке шагах в сорока от дороги. Постоял, посмотрел, склонив голову набок, затем сел по-собачьи и, вскинув передние копыта, произнес что-то шепотом.
Круг в два десятка шагов шириной вдруг вздохнул, словно живой. Виан даже поежился от ощущения, представив, что это – живое существо, неожиданно разбуженное от вековой спячки. Но нет, земля не обернулась монстром, деревья не упали, корни не
– Присаживайся, – предложил конек, постукивая копытом по земле.
Виан спешился и подошел поближе, ведя обоих коней в поводу. Наклонился и пощупал землю рукой – она оказалась сухой и чуть теплой, словно от солнца.
– Спасибо, Лазаро, уважил, – сказал парень, привязывая и расседлывая лошадей.
– Да вообще-то мне и самому на мокром спать не хотелось, – хмыкнул конек. – Давай о лошадях позаботься – да и за дровами.
– А дрова тоже так можно высушить? Конек кивнул.
– Здорово. А меня научишь?
– А как же «колдовство», «чернокнижничество»? Не боишься? – сощурился конек.
– Сам же говорил – «бесцветная» магия, – с простодушным видом отозвался парень. – Я и поверил.
А на следующее утро Виан увидел море.
Не сразу, конечно, – сначала надо было собраться, затушить остатки костра, перекусить тем, что уцелело с ужина. Затем проехали перекладов шесть под голубовато-серым рассветным небом, меж все яснее обозначающихся лесистых увалов, где среди зарослей граба и лещины все чаще проглядывали белесые каменные останцы. А потом тракт, до того момента единый, начал распадаться на отдельные дороги, дорожки и тропки. Надо полагать, неведомые первопроходцы отсюда уже чувствовали близость жилья и старались добраться побыстрее – кто до одной деревеньки, кто до другой. Иные тропки вовсе карабкались на заметно выросший увал, предпочитая решительный штурм долгому обходу.
Дороги и дорожки разбежались в стороны, представляя путникам самим решать, каким путем идти. А впереди, в седловине меж двух увалов, открылось море.
Наверное, по морю катились валы, ленивые и неспешные, исполненные силы, равнодушные к бороздящим их судам. Отсюда, с тракта, этого не было видно, а были лишь десятки тысяч росчерков золота и серебра, которыми восходящее светило расписало однообразную и бесконечную, уходящую в дымку горизонта равнину.
– Море! – обрадовался Виан.
– Красиво? – поинтересовался Лазаро.
– Красиво, – согласился парень. – Никакая картина не передаст.
Конек немного потоптался, словно вспоминая, а затем решительно направился по уходящей влево дороге – не слишком широкой и проторенной, но и явно не по тропе. Впрочем, приглядевшись, Виан отметил, что когда-то дорога была наезжена, и еще как! На отдельных участках, где ветер и вода еще в давние времена смыли почву, обнажив каменную основу, были видны колеи, пробитые колесами повозок и копытами коней и быков прямо в камне. Сейчас эти каменные колеи где-то замыла продолжающаяся эрозия, где-то скрыли разросшиеся заросли бобовника и полыни, но оставшегося на виду Виану хватило, чтобы представить, сколь интенсивным было здесь движение прежде.
К полудню добрались и до Рачьей гавани.
– К восходу отсюда начинается широкий и глубокий залив, – пояснял конек, пока Виан
– Там была старая столица? – поинтересовался Виан, который вроде бы что-то читал про тот город. По крайней мере, про руины.
– В те времена, считай, всякий город был столицей. Никакой Нижней Угорий не было, а была куча маленьких разрозненных королевств. Позже нашлись люди, вожди, сумевшие эти королевства объединить. И тогда возникла Угория. Просто Угория – не Верхняя, не Нижняя. А за объединением последовал распад – Лесье стало самостоятельной державой, а здешние земли отделились, чтобы почти сразу пойти под руку Эрианта, чей флот властвовал тогда на всем Соленом море от устья Галсаны и до Кханда. А после…
– …Эриант ослабел в результате внутренних распрей, возникавших главным образом на религиозной почве, и потерял одно за другим практически все свои владения. В результате обретшие самостоятельность угорийские земли объединились в государство Нижняя Угория. Читал, помню, – не без гордости сказал Виан.
– Надо ж, как по писаному говорит! – покачал головой Лазаро. – Вот видишь, сколь полезна книжная наука. Главное, чтоб тебя на каторгу не отправили за такие знания – а то, я слышал, нынче стало Модным рассказывать, будто это именно НижняяУгория была центром Эриантийской империи. А то и сам Тищебор. Ладно, хватит прохлаждаться.
– А что делать? – поинтересовался парень.
– Здесь есть деревня… Примечательно, кстати – иные деревни со временем вырастают в города, иные города, теряя свое значение, превращаются в деревню, стоящую на руинах былой славы. А эта была деревней, ею и остается – уже лет пятьсот.
– Вижу, – сказал Виан, действительно разглядев кучку глинобитных построек.
– Здесь оставим лошадей, – сказал конек.
– В твоих устах звучит довольно своеобразно, – заметил Виан, усмехнувшись. – А лошадей-то не сведут? Не златогривые, конечно, но все равно – из царевых конюшен лошадки. Мало ли кто позарится!
– Ну-у, – протянул Лазаро, – в принципе все, что угодно, произойти может. В златогривых-то я как раз был бы уверен. Но думаю, что и с этими все обойдется.
Последние полтысячи шагов дорога шла вдоль самого берега гавани, все еще защищенного от размывания медленно умирающим молом. Пока Виан, придерживая поводья одной рукой, с изумлением наблюдал, как в вечно подвижной тягуче-прозрачной воде пульсируют белесые и голубоватые зонтики медуз, вечная деревня приблизилась вплотную.
Глинобитные дома – большие и маленькие, но все равно не производившие впечатления основательности, как рубленые избы, – в кажущемся беспорядке лепились к довольно крутому склону. Крыши домов крыты были где соломой, а где своеобразной черепицей, вытесанной из природных сер сланцевых плиток [12]. Поля если и были, то где-то в отдалении, может быть – выше по склону. И то сказать: каменистый грунт да на такой крутизне – особо не вспашешь. Так что непосредственно возле домов были только огородики да пара небольших садов с кривыми и разлапистыми плодовыми деревьями. На сухой луговине чуть в стороне от деревни паслось стадо пестрых коз – самой подходящей для такой местности скотины. И почти у каждого дома сушились рыбацкие сети, а на берегу грели на утреннем солнышке бока не менее дюжины лодок.