Осень
Шрифт:
Обычно кабинет для уроков отпирает учитель, но Мила Голубкина, инициативная особа, взяла в учительской ключ сама, и девятиклассники расселись по местам, ожидая Ольгу Денисовну, а Мила Голубкина положила розы на учительский стол.
Звонок едва отзвенел, когда в кабинет вошел директор и следом за ним незнакомый молодой человек, порядочно упитанный, несмотря на молодые годы, с девичьей ямочкой на подбородке и светлыми, слегка навыкате глазами. Женя Петухов, сосед по столику Ульяны Олениной, довольно громким шепотом поделился с ней:
–
– Представляю вам нового учителя, - обычным авторитетным тоном произнес директор.
– У нас по расписанию литература, - сказал кто-то.
– Представляю вам нового учителя по литературе и русскому языку Павла Игнатьевича Утятина.
– Хи-хи!
– послышалось за ученическими столиками. А Гарик Пряничкин почти вслух:
– Утя! Утя!
Не Пряничкину бы насмехаться над фамилией нового учителя! Гарик сам терпел от неблагозвучности, прозаичности и даже несколько смешноватого смысла своей фамилии. Быть бы Царевым, Гималаевым, на худой конец Доброхотовым.
В младших классах дразнили: "Пряничкин, дай пряничка!"
Он с малолетства был силен и ловок и дубасил всех, кто рисковал оскорбить его честь. Потом он нашел другую защиту своей чести. Открыл в Большой Советской Энциклопедии близкие себе по звучанию и внешнему смыслу фамилии: троих Прянишников. Почти Пряничкины. Он выбрал из них живописца. Передвижник, академик Петербургской Академии художеств. Чуть не полторы страницы отхватил в Большой Советской! Не отхватил, потому что давно нет в живых, - отвели, еще почетней!
Гарик внимательно познакомился с репродукциями нескольких картин Иллариона Михайловича Прянишникова, представленных Большой Советской. Его не трогала живопись этого художника. Но признан, знаменит, прославлен в энциклопедиях. Гарик щеголял Прянишниковым, будто состоял с ним в родстве, вел род от него. И так много о нем говорил, что прослыл знатоком живописи, будущим искусствоведом, вторым Стасовым. Так вот он, Гарик Пряничкин, и приклеил на первом же уроке новому преподавателю кличку: "Утя".
Бедный Павел Игнатьевич, нелегко ему будет избавиться от мгновенно прилипшего прозвища. Он покраснел, как девчонка, круглые щеки стали похожи на два розовых яблока.
– У нас учительница Ольга Денисовна, - сказала Ульяна.
Хихиканье смолкло.
– Где Ольга Денисовна?
– спросил кто-то вслед за Ульяной.
– Мы хотим, чтобы нас учила Ольга Денисовна.
– Тише!
– прикрикнул директор.
– Тише!
– повторил спокойно, когда класс затих.
– Ольга Денисовна ушла на пенсию. Она стара и больна. Наше государство и общество покоят старость.
– Она не очень старая, - возразил класс.
– Отчего нам не сказали, что она уходит на пенсию?
– спросила Ульяна Оленина.
– Я вам говорю.
– Отчего она не пришла к нам проститься?
– Этого я не знаю. Ваш новый учитель Павел Игнатьевич. Вы не малые дети и должны понимать, должны создать новому молодому учителю атмосферу, обстановку...
Директор
– Здравствуйте, ребята, - улыбнулся учитель. Улыбались губы, в глазах было смятение. Он поправил галстук и никак не мог перестать улыбаться. Все видели - он безумно смущен и боится их, учеников девятого "А".
– Наша тема сегодня...
Но тут Ульяна Оленина поднялась, медленно подошла к учительскому столу, взяла букет белых и красных роз.
– Эти цветы мы хотели подарить Ольге Денисовне.
Учитель жалко мигнул, улыбка сползла с его вздрагивающих губ.
– Цветы не для вас, для Ольги Денисовны, - при полном молчании класса повторила Ульяна.
6
Летние месяцы, как обычно, Ольга Денисовна провела у двоюродной племянницы, фельдшерицы детской амбулатории в большом селе на высоком берегу Волги.
Как обычно, ходила с ребятишками племянницы в лес за грибами и ягодами, варила варенье, солила волнушки и рыжики. Вечерами, сидя на скамейке под окнами дома, наблюдала жизнь села. Вела разговоры. Читала.
Охотней газеты. Всю жизнь истово любила и знала художественную литературу, а сейчас отчего-то поостыла к современным романам и повестям. "Наверное, случайно мне попадается не очень удачное или душа охладела", думала Ольга Денисовна, помня кипения страстей на своем литературном кружке.
Говорят, нынешние школьники чаще скептики, маловеры, "тургеневых" не признают, вместо любви у них секс, вместо идеалов - замши, джинсы, дубленки, всяческий модный вздор.
Нет, Ольге Денисовне в ее общении с ребятами сквозь внешнюю развязность, несносную бездарь жаргона - "закадрил", "вреднячка", "дико нравится", "ах, здорово, в смысле колоссально", - сквозь мнимую или действительную лихость открывалось то чистое и самолюбиво застенчивое, что и есть юность, которую она любила.
Должно быть, надо владеть особым ключом, чтобы в ином лохматом подростке, запертом на замок от любопытствующих вопросов и взглядов, или, напротив, "отрицателе"-краснобае (их-то пуще всего боялась Марья Петровна) открыть глубоко упрятанное н а с т о я щ е е.
Должно быть, Ольга Денисовна владела тем ключом, сама иной раз не ведая, почему в одном случае действует так, а в другом эдак, чтобы растить в своих учениках н а с т о я щ е е.
"Жизнь движется. А нынешнее лето из особых особое, - думала Ольга Денисовна, сидя на скамейке у дома, с тихой грустью глядя на багровый закат.
– Особое лето. В Финляндии идет небывалое за всю историю всех государств совещание о судьбах Европы. Тесная, маленькая Европа! Одна водородная бомба, и тебя нет. Нет с твоими музеями, прекрасным искусством, твоими народами". Ольга Денисовна привыкла, узнавая новое, что взволнует, представлять, как будет делиться с ребятами. В такой день откладывались в сторону планы, программы. Иногда (это уже сущая крамола!) отменялась даже контрольная.