Ошибка
Шрифт:
— Хорошо, что ты пришел, — сказала она мне, запыхавшись от усталости.
Она крепко ухватила меня за руку, и мы пошли вдвоем к опустевшей хате.
Шел дождь, туман стал еще гуще. В сумрачном свете я едва узнавал эти места — овраг, кусты, меж которыми не раз пробирался к одинокому жилью несчастного старика. Сердце мое сжалось, когда я вспомнил те солнечные дни, веселые стаи птиц и себя, подкрадывавшегося с саблей к этому домику…
Мы услышали журчанье знакомого мне ручья, и… внезапно оба замерли на месте: кто-то быстро шел с горки в нашу сторону. Посыпались вниз камешки,
На парне была только заплатанная рубаха да рваные штаны, — ни сапог, ни шапки. Он уже издали узнал нас и кричал:
— О, это вы, пани? Пани!
— Где твой хозяин? — спросила мама.
Парень указал рукой на полузасохшее дерево.
— Нет уже старого, — ответил он запинаясь. — Вздернули его…
И утер большими грязными руками покрасневшие от слез глаза.
— Видите, пани? — добавил он, указывая на обрывок веревки, висевший на суку.
Мать с ужасом отвела глаза и села на камень. Передохнув, она после долгого молчания спросила:
— Где же он?
— Лежит в хате. Я его снял тихонько и перенес. Все сделал, как полагается…
— Будет, помолчи! — перебила его мама и с трудом стала взбираться на холм.
Хата за то время, что я ее не видел вблизи, еще больше скособочилась, почти ушла в землю. Соломенная крыша сгнила, дверь висела на одной петле, стены были испещрены щелями.
Мама остановилась на пороге. Лицо ее выражало такую скорбь и волнение, что я был уверен — сейчас она убежит, не заглянув внутрь. Но она пересилила себя, и мы вошли.
В сенцах на глиняном полу поблескивала лужа темной воды. Парень толкнул дверь налево, и она с глухим скрипом распахнулась.
При слабом свете, проникавшем сюда через мелкие стекла окошек, я оглядел убогую комнатенку с полуразвалившейся печью. Лавка, стол, сбитый из замшелых досок, да чурбан — вот и все, что можно было увидеть здесь на первый взгляд.
Парень безмолвно указал рукой в угол. Там на полу лежало что-то длинное, серое.
Мама стала на колени и, прикрыв руками глаза, зашептала молитву.
Когда глаза мои привыкли к темноте в хате, я разглядел, что у стены лежит человек, прикрытый черной холстиной. Под ее жесткими складками можно было различить только голову, низко склоненную на грудь, и приподнятый локоть левой руки. Правая рука свесилась на пол, из-под холста виднелись бескровные пальцы с посиневшими ногтями.
— Царствие ему небесное, вечный покой… — шептала мать.
— «Вечный покой», — повторил я за ней.
Потом на коленях подполз к мертвецу и благоговейно поцеловал руку, которая спасла мне брата.
Теперь за городом не стоит больше одинокая хата. Но ручей журчит по-прежнему, на холмах летом благоухает вереск, а в оврагах звенит веселый птичий гомон.
Над родником стоит почерневший от времени крест. На нем еще можно прочитать только два слова: «Свет присносущий…» Остальное покрыл мох. Кое-где на кресте видны ржавые пятна такой своеобразной формы, что можно подумать, будто даже дерево, из которого вытесан этот крест, когда-то кровавыми слезами плакало над
Примечания
Повесть впервые опубликована в польском журнале «Край» (№ 49—52 за 1884 г.). В 1888 году вышла в Петербурге отдельной книгой.
В повести отражены события, связанные с польским восстанием против царизма в 1863—1864 годах.
По условиям цензуры. Прус не мог писать о восстании открыто. «Наконец окончил, — пишет он Эразму Пильтцу, редактору журнала „Край“ 1 ноября 1884 года, — и признаюсь, что мне было бы очень неприятно, если бы эта вещь по высшим соображениям не прошла. Несмотря на это, не соглашайтесь ни на какие пропуски: в произведении, так сконцентрированном, любой абзац органически входит в повествование». Но Прусу по настоянию цензуры пришлось кое-что изменить, убрать некоторые эпизоды.
«Вычеркивания меня сильно огорчили, — пишет он Э.Пильтцу 24 ноября 1884 года, — такая уж, видимо, моя доля».
Но польский читатель легко угадывал, что слово «война» (причем нигде не указано, кто с кем воюет) означает «восстание», что герои повести Леон, Владек уходят в ряды восставших, что войска, проходящие ночью через местечко и так взволновавшие его жителей, это не что иное, как царские военные отряды, посланные для усмирения повстанцев.
«Ошибка» — одно из лучших произведений Б.Пруса. Трагическая судьба восстания, заранее обреченного на поражение, иллюзорность надежд польских патриотов на помощь Франции в деле освобождения Польши, их веры в Бонапартов — все это писатель ярко изобразил в повести.
В «Ошибке» много автобиографических моментов. Образ матери очень напоминает тетку писателя Домицеллу Трембинскую (Ольшевскую). Как пишет Людвик Влодек, биограф и современник Пруса, это была живая, энергичная женщина, оказавшая на писателя большое влияние. В образе агитатора Леона много общего с братом Пруса Леоном Гловацким. Леон был на двенадцать лет старше Пруса. Еще будучи студентом филологического факультета Киевского университета, он находился под влиянием партии «красных», а позднее, работая учителем в Седльцах, Леон восстановил связь со своими киевскими товарищами и в ноябре 1861 года организовал «Городской комитет» «красных». (Подробнее о восстании 1863 года см. во вступительной статье к наст. изд.)
По свидетельству Л.Влодека, «Ошибка» возбудила горячие споры, была понята частью читателей как попытка опорочить парижскую эмиграцию после польского восстания 1830—1831 годов, опорочить восстание 1863 года. О такой реакции знал и сам писатель. 23 февраля 1885 года он пишет Э.Пильтцу: «Вы не сообщаете мне, сколько потеряли подписчиков из-за моей повести, ибо здесь несколько „уважаемых патриотов“ признали меня изменником…»
На самом же деле в повести видно большое уважение Пруса к традициям национально-освободительной борьбы. С несомненным сочувствием нарисован образ старого учителя Добжанского, по-видимому, участника восстания 1830—1831 годов в Польше, эмигрировавшего после поражения восстания во Францию, молодых повстанцев Леона и Владека, матери Владека, которая в конце концов благословляет своего сына на борьбу и гордится им.