Осколки
Шрифт:
– А вы знаете, что у Эдди Пэйна, помощника Мартина, есть дочка по имени Роза и что ее фамилия – именно Робинс, и она очень близко знакома с мужиком, похожим на Элвиса Пресли, который принимает ставки под вывеской «Артур Робинс»?
Уортингтон, который как раз собирался завести машину, стоявшую у входа в «Стекло Логана», чтобы отвезти нас к Бомбошке, откинулся на спинку сиденья и уронил руки на колени.
– Нет, – задумчиво сказал он, – этого я не знал.
Он немного поразмыслил, сосредоточенно хмурясь.
– Мужик, похожий на Элвиса Пресли, – это Норман Оспри, – сказал он наконец. – Вот
– А Роза?
Уортингтон покачал головой.
– Ее я не знаю. Поспрашивать надо.
Он встряхнулся и завел мотор.
К четвергу, дню, на который были назначены похороны Мартина, полиция, естественно, не нашла ни одной видеокассеты, которую можно было бы идентифицировать как ту самую. Еще бы, таких видеокассет – море…
Накануне похорон на одной из пяти стоянок перед входом в «Стекло Логана» затормозила девушка на мотоцикле – в огромном шлеме, черной кожаной куртке, таких же брюках и тяжелых ботинках. Невзирая на январский холод, она сняла шлем прямо на улице, встряхнула головой, разметав по плечам роскошные белокурые волосы, и решительным шагом вошла в мой магазин, так уверенно, словно была здесь уже не в первый раз.
Я наносил последние штрихи на вазу перед тем, как поставить ее в печь для отжига, Памела Джейн объясняла группе американских туристов, как это делается, но тем не менее в мотоциклистке было нечто, требующее внимания. Я представил себе ее стеклянное изображение – и тотчас ее узнал.
– Кэтрин Додд! – сказал я.
– Надо же, обычно люди меня не узнают!
Она удивилась, но ничуть не огорчилась.
Я с интересом наблюдал, как туристы сгрудились теснее, словно бы желая отстраниться от незнакомки в угрожающем костюме.
Памела Джейн завершила свою речь. Один из американцев сказал, что вазы, конечно, ручной работы и очень красивые, но слишком дорогие. Прочие туристы закивали и с облегчением принялись скупать простеньких дельфинчиков и тарелочки. Пока Гикори заворачивал покупки и выписывал чеки, я спросил у мотоциклистки, нет ли каких новостей о пропавшей кассете.
Кэтрин внимательно наблюдала за тем, как я взял вазу огнеупорной рукавицей и поставил остывать в печь для отжига.
– Увы, – сказала переодетая – точнее, дважды переодетая – детектив-констебль Додд, – боюсь, ваша кассета пропала с концами.
Я сказал, что на этой кассете записана секретная информация.
– Какая?
– В том-то вся и штука, что этого я не знаю. Мартин Стакли сказал своей жене, что собирается записать какую-то секретную информацию на кассету и передать ее мне, чтобы я ее хранил – смешно, не правда ли? – на случай, если он погибнет в аварии или от несчастного случая.
– Например, во время скачки?
– О таком он не хотел и думать.
Мысли Кэтрин Додд двинулись одновременно в двух направлениях. Я и сам размышлял сразу о двух вещах с тех пор, как в поле моего зрения появился Норман Оспри с его элвисовскими бачками. Во-первых, есть кто-то, кому известна тайна Мартина, и, во-вторых, кто-то – и возможно, кто-то другой – мог сделать вывод, что эта тайна известна мне. Кто-то мог предположить, что я посмотрел кассету в тот же вечер, как погиб Мартин, а потом для безопасности стер
Правда, у меня в «Стекле Логана» видеомагнитофона не было, но это можно было сделать в «Драконе», расположенном через дорогу, и драконица пачками распространяла буклетики, где в числе прочих рекламировалась и эта услуга.
– Если бы у меня был под рукой видеомагнитофон, – сказал я, – я бы, по всей вероятности, действительно прокрутил эту кассету в тот же вечер. И если бы я счел эту тайну опасной, я вполне мог бы стереть запись.
– Но ведь ваш друг Мартин хотел не этого.
Помолчав, я ответил:
– Если бы он точно знал, чего хочет, он не стал бы затевать эту игру с кассетами – он просто взял бы и рассказал мне эту несчастную тайну… – Я осекся. – Если бы да кабы… Не хотите вылить?
– Не могу. Извините. Я при исполнении. – Она лучезарно улыбнулась мне. – Я загляну как-нибудь в другой раз. О, кстати! Осталось одно невыясненное обстоятельство.
Она достала из-за пазухи непременный блокнот.
– Как зовут ваших помощников?
– Памела Джейн Ивенс, Джон Айриш и Джон Гикори. Джонов мы зовем по фамилии, чтобы не путать.
– Кто из них старший?
– Айриш. Он лет на десять старше Гикори и Памелы Джейн.
– А давно ли они у вас работают?
– Памела Джейн – около года, Айриш и Гикори – месяца на два-три дольше. Они все ребята порядочные, можете мне поверить.
– Я вам верю. Это просто для протокола. Я, собственно, именно за этим и заехала…
Я пристально посмотрел ей в глаза. Она едва не покраснела.
– Ну, я пошла, – сказала она.
Мне не хотелось отпускать ее так скоро. Я проводил ее до двери. У порога она остановилась и сказала «до свидания», словно бы не хотела, чтобы ее видели со мной на улице. Она вышла с толпой рождественских туристов, над которой витал зычный голос высокого мужчины, утверждавшего, что день потрачен совершенно впустую, а теперь еще невесть сколько придется тащиться обратно до теплого экскурсионного автобуса. Его широкая спина заслонила от меня отъезжающую констебля Додд, и я сам удивился тому, как это меня огорчило.
Вечером накануне похорон Мартина я позвонил от Бомбошки в гостиницу, и драконица мне сообщила, что Ллойд Бакстер счел нужным приехать на «последнее выступление своего жокея» (это он так выразился), но у Прайама Джоунза останавливаться не захотел – он как раз собирался забрать от Прайама своих лошадей. Драконица хихикнула и лукаво продолжала:
– Миленький, тебе вовсе не обязательно таскаться к Бомбошке Стакли, если ты не хочешь ночевать в своем ограбленном доме. Мог бы остаться и у меня…
– Слухи поползут, – сухо возразил я.
– Господи, милок, да про тебя все время ходят какие-нибудь слухи, разве ты не знал?
Знал, конечно. Но не обращал внимания.
В тот вечер накануне похорон Мартина позвонил Прайам Джоунз. Он рассчитывал поговорить с Бомбошкой, а попал на меня. Я старался по возможности избавлять ее от назойливых соболезнований. И не только я. В эти дни и Мэриголд, и Уортингтон, и даже дети проявляли чудеса воспитанности и такта. Я подумал о том, как повеселился бы Мартин, узнав, насколько улучшились манеры его семейства благодаря его безвременной кончине.