Осколки

Фрэнсис Дик

Я покачал головой, согласился, что, конечно, сказал сущую ерунду.

– И тем не менее, – добавил я, мысленно испросив разрешения у своих отсутствующих телохранителей, – кассету из моего магазина забрали все-таки именно вы. Не могли бы вы, по крайней мере, сообщить, где она теперь?

Видя, что я сменил тон, доктор Форс заметно расслабился. Уортингтон с Томом Пиджином тоже успокоились. Доктор Форс тоже, видимо, посоветовался со своими собственными внутренними телохранителями и ответил на вопрос скорее отрицательно, нежели утвердительно:

– Предположим

даже, что вы правы и кассета у меня. Поскольку Мартин больше не может хранить эту информацию, нужда в кассете отпадает. Так что вполне возможно, что я записал на нее какие-нибудь спортивные состязания. И теперь на ней нет ничего, кроме скачек.

Он писал Мартину, что сведения, содержащиеся на кассете, – настоящий динамит. Если он затер этот динамит, спустив миллионы коту под хвост – или под магнитофонную головку, – это может означать только одно: у него есть чем заменить эту кассету.

Никто не станет вот так, с бухты-барахты, стирать кассету, стоящую целого состояния, если у него нет возможности ее восстановить. По крайней мере, нарочно…

И я спросил:

– Вы сделали это нарочно или по ошибке?

Доктор Форс усмехнулся себе в бороду.

И сказал:

– Я не делаю ошибок.

Меня пробрала легкая дрожь. Не от холода, царившего в еловом лесу, а от неприятной встречи с хорошо знакомым, вполне себе человеческим заблуждением: славный доктор считал себя богом.

Доктор остановился у упавшего елового ствола, оперся на него ногой и сказал, что отсюда он пойдет обратно – ему еще надо осмотреть нескольких пациентов.

– С моей точки зрения, наш разговор окончен, – сказал он тоном, не допускающим возражений. – Полагаю, дорогу к воротам вы найдете сами.

– Осталась еще пара вопросов, – возразил я. Мой голос казался совершенно бесцветным – ели гасили звук.

Доктор Форс снял ногу со ствола и пошел обратно. Я направился следом, к его нескрываемому возмущению.

– Я все сказал, мистер Логан! – с нажимом произнес он.

– Хм… – Я поколебался, прежде чем задать вопрос, но Уортингтон и Том Пиджин не вмешивались, и даже собаки молчали. – Как вы познакомились с Мартином Стакли?

– Это не ваше дело, – спокойно ответил Форс.

– Вы знали друг друга, но не были друзьями.

– Вы что, не слышали? – запротестовал он. – Это вас не касается!

И несколько ускорил шаг, словно бы желая спастись бегством.

– Мартин передал вам крупную сумму денег в обмен на сведения, которые вы приравняли к динамиту.

– Вы ошибаетесь.

Он снова прибавил шагу, но мне не стоило ни малейшего труда идти с ним нога в ногу.

– Вы абсолютно ничего не понимаете, – продолжал он. – Я хочу, чтобы вы ушли.

Я ответил, что, увы, не собираюсь уходить в ближайшие несколько минут, поскольку разговариваю с человеком, который может дать ответ на множество вопросов.

– Знаете ли вы, – спросил я, – что Ллойд Бакстер, человек, которого вы бросили в разгар эпилептического

припадка у меня в магазине, – владелец Таллахасси, лошади, которая убила Мартина Стакли?

Форс прибавил шагу еще, несмотря на то что поднимался вверх по склону. Мне тоже пришлось ускорить шаги.

– А знаете ли вы, – небрежно спросил я, – что, несмотря на припадок, Ллойд Бакстер запомнил вас и описал вплоть до носков?

– Прекратите!

– И, разумеется, вам известно, как жестоки могут быть Норман Оспри и Роза Пэйн…

– Нет! – воскликнул он и закашлялся.

– Что касается моих денег, которые вы сперли вместе с кассетой…

Адам Форс внезапно остановился, и в тишине я услышал, как хрипло он дышит.

Я встревожился и, вместо того чтобы продолжать напирать, спросил, как он себя чувствует.

– Отвратительно. И все по вашей милости. Хрипя и отдуваясь, Форс достал из кармана халата ингалятор, из тех, какими пользуются астматики, и пару раз пшикнул себе в рот, не сводя с меня неприязненного взгляда.

Мне хотелось извиниться. Но по милости этого обаятельного доктора меня дважды избили: сперва в Бродвее, потом на заднем дворе в Тонтоне. И хорошо еще, если этим все и ограничится. Так что я предоставил ему с пыхтением завершить свой путь вверх по склону. Я проводил его до клиники, чтобы удостовериться, что он не свалится где-нибудь по дороге. Войдя в приемную, я усадил его в мягкое кресло и отправился разыскивать кого-нибудь, чьим заботам можно поручить больного.

Я слышал, как оставшийся позади доктор сипло требовал, чтобы я вернулся, но к тому времени я успел пройти половину левого крыла здания и не нашел ни единой живой души: ни нянечек, ни докторов, ни пациентов, ни уборщиц, ни аранжировщицы цветов, ни медсестры с пачкой карточек… Не то чтобы палаты в этом крыле стояли пустыми. Там были кровати, столики на колесиках, кресла и ванные комнаты, но людей там не было. В каждой палате имелась застекленная дверь, выходящая на просторную, чисто выметенную веранду, вымощенную каменной плиткой. В некоторых комнатах стеклянные рамы в потолке были распахнуты настежь.

Я ненадолго задержался в комнате, на двери которой было написано «Аптека». Здесь тоже была откинута верхняя рама. За запертой решетчатой дверью виднелся коридор. Шкафчики с ящичками, на которых написаны названия лекарств, – и снова ни души.

«Ну должен же быть здесь хоть кто-нибудь!» – подумал я. И впрямь, в конце крыла, за единственной закрытой дверью, обнаружилась настоящая толпа.

Человек двадцать пожилых людей в белых махровых халатах мирно сдавали всевозможные анализы. Над столиками, где брали анализы, висели надписи крупными яркими буквами, как в детском саду: «Здесь меряют кровяное давление» или «Как сегодня ваш холестерин?» Довольно ветхая старушка трусила по «беговой дорожке». В углу находилась кабинка, на стенке которой красовалась надпись: «Рентген. Пожалуйста, не входите без вызова!»