Осколки

Фрэнсис Дик

– Джерард, вы не будете так любезны налить Прайаму рюмочку? Вроде бы в буфете есть все, что нужно.

Скорбь по Мартину засела в Бомбошке, как якорь, удерживающий корабль и не позволяющий ему болтаться по воле волн. Она понемногу приучала детей к послушанию и вообще привыкала распоряжаться хозяйством. Когда я просил ее пригласить Прайама поужинать, я даже не предполагал, что ей удастся так искусно спихнуть его на меня.

Тут из дома хлынули ребята. Для разнообразия они поздоровались, назвав меня «дядя Джерард», а Прайама – «сэр». Потом они окружили Уортингтона и утащили его в гараж играть

в жмурки. Мы с Прайамом остались одни, и я повел его через дом в Мартиново «логово». Здесь я взял на себя обязанности хозяина и уговорил Прайама рассказать, как поживают его остальные лошади – я знал из газет, что одна из них выиграла скачку.

Прайам всегда был не прочь похвастаться. Сейчас он принялся объяснять, почему никто, кроме него, не мог бы привести эту лошадь к победе. Он заявил, что лучше всех знает, как подготовить лошадь к данной конкретной скачке.

Прайам пригладил жидкие седые волосы, сквозь которые просвечивал розовый череп, и снисходительно признал, что Мартин, конечно, тоже отчасти содействовал его успехам.

Он расположился на диване и прихлебывал виски, сильно разведенное содовой. Я сидел в кресле Мартина и перебирал мелочи, лежавшие на столе. Я вспомнил, как Прайам внезапно разрыдался в Челтнеме, и не в первый раз задумался о том, действительно ли Прайам настолько уверен в себе. Возможно, если удастся докопаться до какого-то глубинного уровня, могут всплыть кое-какие истины – и на этот раз обойдется без шлангов.

– Кстати, – спросил я как бы между прочим, – а вы хорошо знаете Эдди Пэйна? Ну, бывшего помощника Мартина?

Прайам удивился:

– Ну, не то чтобы мы были близко знакомы – если вы это имеете в виду, – но временами мне приходится ему сообщать, в каких цветах будут выступать жокеи, так что да, я с ним иногда разговариваю.

– И с Розой тоже?

– С кем, с кем?

– Ну, с дочерью Эдди Пэйна. Вы ее знаете?

– А почему вы спрашиваете?

Прайам, похоже, был озадачен, но на вопрос не ответил. Я подумал, что под черными масками прятались Эдди и его дочь – но не мог ли Прайам быть тем самым недостающим Номером Четвертым?

Я с признательностью сказал:

– Как любезно было с вашей стороны привезти обратно в Бродвей кассету, которую я так неосторожно забыл в кармане плаща в машине Мартина! Помните, в тот злосчастный день, когда он погиб? А ведь я так и не поблагодарил вас как следует. – Я помолчал, потом добавил так, будто вторая мысль была никак не связана с первой: – А знаете, ходят дурацкие слухи, будто бы вы подменили кассету. Будто бы вы взяли ту, что была в кармане плаща, и положили взамен другую.

– Чушь собачья!

Я улыбнулся и кивнул:

– Конечно, конечно. Я вполне уверен, что вы привезли в Бродвей ту самую кассету, которую я получил в Челтнеме.

– То-то же! – Прайам явно испытал облегчение. – А зачем тогда вообще упоминать об этом?

– Потому что в «логове» Мартина – вот в этой самой комнате – кассеты валялись повсюду. Вы могли сунуть кассету, которую я забыл в машине, в магнитофон Мартина – из чистого любопытства, посмотреть, что на ней. И то, что было на кассете, оказалось таким скучным и непонятным, что вы снова завернули ее в бумагу, заклеили сверток и отвезли его мне

в Бродвей.

– Это всего лишь догадки.

– Разумеется. И насколько они верны?

Прайам не собирался признаваться в своем любопытстве. Я указал ему на то, что, если я буду точно знать, что было на кассете, пропавшей из «Стекла Логана», то это к его же выгоде.

Прайам поверил мне на слово и расслабился было, но я тут же вновь выбил его из колеи, спросив, кто был тот человек, которому он, Прайам, сообщил в тот же вечер или на следующее утро, что кассета, которую он привез в Бродвей, не имела никакого отношения к античному ожерелью.

Лицо Прайама окаменело. Он явно не горел желанием отвечать на этот вопрос.

Я без нажима спросил:

– Роза Пэйн, что ли?

Он упрямо молчал.

– Если вы скажете, кто это был, – продолжал я все тем же небрежным тоном, – мы сможем унять слухи о том, что вы подменили кассеты.

– Правда еще никому не вредила! – возразил Прайам. Но он, конечно, был не прав: правда еще как может повредить, и к тому же правде далеко не всегда верят.

– Так кто же? – повторил я. Возможно, именно мое кажущееся равнодушие в конце концов заставило Прайама расколоться.

– Когда Мартин погиб, – сказал Прайам, – я привез его вещи сюда, а потом, поскольку моя машина была в ремонте – помните, шины… э-э… полетели…

Я внимательно слушал и кивал.

Ободрившись, Прайам продолжал:

– Ну вот, Бомбошка сказала, что я могу взять машину Мартина – ну, она тогда согласилась бы на что угодно, она была совершенно не в себе, – поэтому я съездил на машине Мартина к себе домой, потом обратно в Бродвей с сумкой Бакстера и вашим плащом, а потом снова поехал домой. А утром, когда я вернулся с тренировки после того, как отработал с первой группой, мне позвонили. Это был Эдди Пэйн… – Прайам ненадолго осекся, но, видимо, таки решился рассказать все до конца. – Ну вот… Эдди спросил, уверен ли я, что кассета, которую я привез обратно в ваш магазин, – та самая, которую он отдал вам в Челтнеме. Я сказал, что кассета точно та самая, и все. Он повесил трубку.

На этом рассказ Прайама закончился. Он единым духом допил виски, и я подлил ему еще, покрепче, чтобы подбодрить беднягу после исповеди.

Эдди тоже ходил исповедоваться. Эдди не решился прийти на похороны Мартина. Эдди боится своей дочери Розы и надел черную маску, чтобы наломать мне бока. Кто знает, если бы не Том с его доберманами, возможно, Эдди пришлось бы исповедоваться в куда более тяжких грехах.

Раз ответ на мой простейший вопрос отнял у Прайама столько сил, значит, возможно, он видит какие-то вытекающие отсюда последствия, которых я не вижу?

Мог ли сам Прайам быть черной маской номер четыре? Тем самым икс-фактором?

Вероятно, Эд Пэйн сказал Розе, что кассета, похищенная из «Стекла Логана» в канун Нового года, имеет отношение к ожерелью. Это не значит, что Роза ему поверила. Роза знала, что такое ожерелье существует, но не отдавала себе отчета, что кассета сама по себе стоит не так уж много, и уж, во всяком случае, никак не миллион. А потому сочла, что дело стоит того, чтобы усыпить циклопропаном всех обитателей дома Бомбошки и украсть оттуда все видеокассеты.