Осколки
Шрифт:
Долгая пауза.
ГЕЛЬБУРГ: Мне стыдно говорить, потому что это смешно.
СИЛЬВИЯ: О чем ты?
ГЕЛЬБУРГ: Но я ничего не мог поделать. Тогда, когда ты сказала, что хочешь вернуться на фирму.
СИЛЬВИЯ: О чем ты? Когда тогда?
ГЕЛЬБУРГ: Ты только что родила Жерома и вдруг больше не захотела оставаться дома.
СИЛЬВИЯ: Ну и что? Ты не хотел, чтобы я пошла работать, и я
Он молчит, ее гнев несколько утихает.
Ну так что? Я не пошла ведь! Или как?
ГЕЛЬБУРГ: Ты меня всегда упрекала за то, что должна сидеть дома. Ты ведь знаешь, так оно и было. Может, ты, конечно, забыла, но не проходило и дня, не было человека, зашедшего к нам, которому ты ни говорила бы, как прекрасна, интересна была для тебя работа. Ты не простила мне этого, Сильвия.
СИЛЬВИЯ: Ты имеешь в виду свое лицо?
Он слегка отворачивается.
Что ты имеешь против своего лица? У еврея может быть еврейское лицо.
Пауза.
ГЕЛЬБУРГ: Я не могу изменить свои мысли, никто не может этого… Согласен, это была ошибка. Сотни раз я пытался поговорить с тобой, но не мог. Ждал, что изменюсь. Или, может, ты. Но потом мы дошли до пункта, после которого это, казалось, уже не имело значения. Поэтому я и оставил все как есть. А потом я уже не мог ничего изменить.
Пауза.
СИЛЬВИЯ: Мы говорим о всей жизни.
ГЕЛЬБУРГ: Но может, если я научу тебя ездить на машине и ты сможешь бывать везде, где захочешь… Или может, ты найдешь себе какое-нибудь место, которое бы тебе понравилось?..
Сильвия смотрит перед собой.
Мы должны спать вместе.
СИЛЬВИЯ: Нет.
Гельбург падает на колени и постели, простирая руки над ее укрытым покрывалом телом.
ГЕЛЬБУРГ: Но почему же нет?
Сильвия неподвижна.
Сильвия?
Пауза.
Ты хочешь убить меня?
Сильвия все так же смотрит в одну точку. Гельбург плачет, кричит.
Ты что, хочешь этого? Ну, говори же!
Лицо Сильвии безучастно, непостижимо. Он зарывается лицом в покрывало и беспомощно рыдает. Наконец, полная сострадания, протягивает она руку к его голове. Когда она уже почти коснулась его, наступает…
Затемнение.
Скрипач играет, музыка
Сцена девятая
Кабинет Кейза. Гельбург сидит один. Входит Кейз, перелистывая кипу бумаг. Гельбург встает. Поведение Кейза очень прохладно, он едва отрывает взгляд от соих бумаг.
КЕЙЗ: Доброе утро, Гельбург.
ГЕЛЬБУРГ: Доброе утро, мистер Кейз.
КЕЙЗ: Вы хотели поговорить со мной?
ГЕЛЬБУРГ: Я почувствовал, что должен сказать вам кое-что.
КЕЙЗ: Конечно. (Садится на стул.) Итак?
ГЕЛЬБУРГ: Никогда в своей жизни я не сделал бы ничего, что могло бы повредить вам или «Бруклин Гаранти». Мне не надо говорить, что я никогда не работал в другой фирме. Я провел здесь всю свою жизнь. Я горжусь фирмой, как ничем другим, кроме моего сына. Мне хочется объяснить вам: вся это история с «Уонамейкерз» произошла только лишь потому, что я не хотел пропустить даже мельчайшей детали. Я не хотел, чтобы вы через два-три года проснулись бы однажды утром, а «Уонамейкерз» и след простыл. И вы бы платили безумные Нью-Йоркские налоги за здание в мертвом районе.
Кейз не поддерживает Гельбурга. Тот нервничает.
Честно говоря, я не знаю, в чем тут дело, но я заметил, что вы не оказываете мне должного доверия, и я… в общем, я считаю это несправедливым.
КЕЙЗ: Понимаю.
ГЕЛЬБУРГ: (подождав, затем). Но… вы что, не верите мне?
КЕЙЗ: Нет, думаю, что верю.
ГЕЛЬБУРГ: Но… вы, кажется, не…
КЕЙЗ: Просто дело в том, что здание — то я потерял.
ГЕЛЬБУРГ: Но вы ведь… вы не думаете и сейчас, что я с Кершовичем дул в одну дуду, нет?
КЕЙЗ: Ну, скажем так: я надеюсь, что со временем мое доверие к вам вернется к прежнему знаменателю. На большее я, к сожалению, не способен, и не считаю, что вы можете меня в чем-то упрекнуть.
Встает.
ГЕЛЬБУРГ: (не желая того, повышает голос). Но как же мне здесь работать, если вы так думаете? Человеку нужно доверие, не так ли?
КЕЙЗ: (дает понять, что должен идти). Я должен просить вас…
ГЕЛЬБУРГ: Этого я не заслужил! Это не честно, мистер Кейз! У меня никогда не было ничего общего с Аланом Кершовичем! Я почти его не знаю. А то немногое, что я о нем знаю, мне весьма не симпатично: я не стал бы делать с ним дела. Правда, нет! Вся эта история… (взрывается)… не понимаю, что происходит? Что, черт побери, здесь происходит? Что вообще у меня с Аланом Кершовичем? Только то, что он тоже еврей?