Оставаясь жить
Шрифт:
…Наташа – совсем молодая, чуть больше тридцати. Есть муж и две маленькие дочки-погодки. Она здесь первый раз и не верит, что у неё что-то серьёзное. Ну и хорошо, что не верит. Может, и пронесёт.
Сама-то Кира – в этом деле уже человек опытный. К Кире Ладейкиной никто не приходил, - некому. Она была единственным и поздним ребёнком, и в двадцать лет полностью осиротела, оставшись владелицей убогого родительского домишки. Была замужем, но недолго: муж хотел детей, а у Киры почему-то их не было. Вот
Ладейкина ещё разок попыталась сходить замуж, но тоже – не клеилось, и они расстались. А потом был просто «любимый человек», без печати в паспорте и без обязанностей. Клялся, что любит только её и вот-вот уйдёт от жены. А как узнал, что Кира заболела, - так рванул, что и с собаками не найдёшь. Но это теперь уже не волновало.
…А Людмила – царство небесное! – была веселушка и хохотушка, неисправимая оптимистка. Перед первой операцией всё просила:
– Доктор, миленький, вы уж заштопайте меня покрасивше! Можно крестиком или художественной гладью.
Она здесь лежала трижды, и весь персонал успел её полюбить. Кроме мужа и сына-подростка, к ней толпами ходили «с работы». Видно, и там её любили за открытый нрав.
Люда никогда не жаловалась, даже в самые страшные последние дни. Попросила только тихо:
– Доктор, не переводите меня в реанимацию, ладно? Дайте здесь умереть, возле людей… Девчата, вы ж не против? – невесело засмеялась она. – Не бойтесь, я уйду тихо.
Страшно было слушать такие речи. Все понимали: хоть и пытается Людмила шутить, осталось ей несколько дней. Это – правда.
Но её и в самом деле никуда не перевели, как это всегда делали в безнадёжных случаях, и однажды под утро Людмила «отошла». Тихо, как и обещала.
А кастелянша – несмотря на то, что всякое видела и уже привыкла – убирая Людмилкину постель, тихо плакала, поспешно стирая густые слёзы.
* * *
Итак, две пустые койки. Во вторник, после обеда (Ирму выписали вчера), на одну из них поселили новенькую. Это была женщина неопределённого возраста, маленькая, сухонькая. Не поймёшь: то ли ей тридцать, то ли все шестьдесят. А оказалось, сорок пять.
– Я буду приходящая, - объяснила она и показала пальцем в окно. – Вот он, мой дом, в двух шагах.
– Хорошо вам, - завистливо вздохнула Наташа. – Считайте, что и не лежите в больнице, а так… Гуляете на процедуры.
– Ага, - согласилась женщина, которую звали, оказывается, тоже Людмила.
Услышав имя, женщины испуганно переглянулись: новенькая ведь заняла именно койку умершей.
– Может, сказать ей, чтоб на место Ирмы перешла? – шепнула Ладейкина Наташе.
– Не надо пугать, - засомневалась та. – Мало ли в жизни совпадений бывает? А от судьбы не уйдёшь.
А Зоя Александровна, как всегда, недобро ухмыльнувшись,
– На этой кровати два дня назад умерла Людмила Черненко!
– Ну и что? – совершенно не смутилась новая Людмила.- Все мы смертны. А я, кстати, врач-патологоанатом.
Бедная Зоя аж поперхнулась, а Наташа с Кирой захохотали: это ж надо, хотела попугать, а сама чуть не обделалась!
– И к тому же я не Черненко, а совсем наоборот – Белова! – засмеялась вместе с ними женщина.
Зоя Александровна сердито вышла из палаты.
– Чего она злая такая? – спросила Белова.
– А ничего; такая видно уродилась, - объяснили женщины. – Как только от собственной злости не отравится, непонятно.
– Ничего! – ответила Белова. – Я всю жизнь в морге проработала, бояться не умею.
– В самом деле? – заинтересовалась Кира. – Вы не пошутили?
– Нет, девочки, не пошутила. Кстати, я смерти не боюсь, и вам не советую. Ни один мёртвый меня ещё не обидел.
Она спокойно расправила покрывало и тоже куда-то вышла, неся с собой целый ворох бумажек и справок.
– То-то я думаю, чего это ей разрешили быть приходящей? Ведь не положено? А она, оказывается, из своих.
– Ничего, симпатичная тётка! – сказала Наташа. – Может, хоть она Зойку заткнёт?
Белова покрутилась недолго и действительно ушла: «До завтра, подружки».
* * *
…Вторая новенькая появилась здесь в среду утром, зашла вежливо, бочком; поклонилась и сказала напевно:
– Доброго здоровья, женщины. Какая койка здесь ничья?
Наташа показала. Новая больная прошла к своему месту и стала тихонько, но основательно устраиваться. Обитательницы палаты её рассматривали: полноватая приятная старушка. Сразу видно, что аккуратная и покладистая.
Бабушка наконец расположилась, уселась и назвалась:
– Я – баба Маша. А вас, милые, как величать?
Ей ответили, и завязался разговор. Оказалось, баба Маша «ненадолго сюда приехамши». У неё дома – хозяйство на соседку брошено, потому что больше приглядеть некому: баба Маша обретается на белом свете одна-одинёшенька.
– Мужа свово позапрошлый год схоронила, - рассказывала она. – А детишек нам бог так и не дал; вдвоём куковали. Теперь вот доживаю помаленьку, сколь положено. А сколько ещё придётся, - кто ж его знает?
Она говорила на вкусном среднерусском наречии и казалась бабушкой-сказительницей из фильмов Роу. Так же складывала руки, так же протяжно длила слова. Как будто вот-вот произнесёт:
– А поведаю-ка я вам, красны девицы, что далее в вашей жизни-судьбинушке приключится!
Слушать её было хорошо, и женщины не перебивали; даже Зоя Александровна – и та пока не вставляла своих колючих реплик.