Остров Буян
Шрифт:
— Нет замка, демон, что вместить способен всех девственниц, погубленных тобою, — продекламировала замогильным голосом Верка.
Это было настолько наглое вранье, что я даже не сразу нашелся, что ответить. Какие девственницы могут быть в наше, склонное к распущенности время?! Конечно, я не могу служить образцом моральной устойчивости, но не такой уж я донжуан, чтобы насылать на меня каменного гостя. Однако как очередное подтверждение Веркиным словам на сцене появились одетые в белое женщины, вероятно когда-то погубленные мною. Правда, их было только две, что косвенно подтверждало именно мои слова, но отнюдь не Веркины. Но возмущенная Юлия
— Взгляни, еще совсем недавно их серебристый смех отрадой был родных и близких, а ныне ты, страстей носитель низких, их погубил.
Наташку я узнал сразу, а вот вторую девственницу никак разглядеть не мог по той простой причине, что она по самые глаза была закутана в шелка. Двигались обе женщины будто сомнамбулы, да еще под такую музыку, от которой разрывалось сердце. Незнакомка прошла в двух шагах от меня, и только тогда я ее опознал — Людмила. Я попытался остановить женщину, но в ее устремленных на меня глазах не было жизни. Это было настолько неожиданно, что я отшатнулся.
— Что, страшно, демон? — верещала противным голосом Верка. — Здесь их тела, их оболочки, а души там, откуда нет возврата.
— Где там?
— Они уже прошли ворота ада, а вслед за ними рвется и моя душа. Ты погубил меня, растлитель.
— Кончай ломать комедию, — сказал я, наклоняясь к Верке, — твой муж убит и лежит сейчас за кулисами с кинжалом в груди.
— Барон де Френ вернется, месть грядет! Шаги! Ты слышишь, он идет.
Топот шагов я действительно слышал. Очень может быть, что именно так ходят каменные истуканы. Я только никак не мог понять, с какой стати Варлав решил переписать пьесу в самый последний момент, не предупредив об изменениях в актерском составе. Но в любом случае спектакль от этого только проиграл. Так вообще-то полагал я, а что касается зрителей, то они замерли в ожидании. Звуки шагов становились всё громче и отчетливее в наступившей мертвой тишине. У меня, честно говоря, волосы зашевелились на голове, когда это каменное изваяние ступило на сцену. Роста в нем было никак не менее двух с половиной метров, что же касается внешних данных, то лепил его скульптор по образу и подобию Петра Сергеевича Смирнова. Потрясенный зал разразился аплодисментами. Статуя командора внушала уважение, что там ни говори. Каменный барон де Френ остановился посредине сцены и вперил в меня ледяные глаза.
— О боже! — воскликнула Верка и рухнула на подмостки, причем обморок ее был не притворным.
Не знаю, что думали по поводу статуи командора зрители, но я уловил исходящий от нее запах серы.
— Дай руку мне, — прогремел командор, и его голос гулом отозвался под сводами зала.
— Зачем? — спросил я.
Реплика моя была в данном случае совершенно неуместной, и зал отреагировал на нее возмущенным шиканьем. Видимо, сегодня в зале собрались сплошь обманутые мужья и женихи, страстно жаждущие, чтобы порок в моем лице был наконец-то наказан.
— Тащи его в ад! — крикнул какой-то раздолбай из зала и нашел понимание у публики.
— Демона — в ад! Демона — в ад! — начали скандировать зрители, словно присутствовали на футбольном матче.
— А судью на мыло, — поддержал их я.
Эта моя реплика встретила одобрение только в первых рядах, а задние ее, по-моему, не услышали, поглощенные страстным желанием погубить душу вполне приличного человека. С чего эти придурки
— Дай руку мне, — вновь повторил истукан, чем вызвал прямо-таки восторг зала.
Я, разумеется, не собирался выполнять просьбу каменного гостя, но тут Людмила, до сей минуты неподвижно стоявшая в глубине сцены, вдруг медленно двинулась вперед с раскрытой для рукопожатия ладонью. Я попытался ее остановить, но она каким-то непостижимым образом меня миновала и оказалась в трех шагах от статуи.
— Черт с тобой! — крикнул я, прыгая вперед. — Держи.
Наши руки встретились, и мою ладонь сжало словно тисками. Мне осталось только повторить вслед за известным героем знаменитую фразу:
— О, тяжело пожатье каменной его десницы!
Далее, насколько я помню, следует ремарка — «Проваливаются».
И мы провалились под вопли не на шутку перепуганного зала.
Полет продолжался недолго. Честно говоря, у меня теплилась надежда, что мы окажемся всего лишь в подвале. Но, увы, мы, похоже, провалились гораздо ниже. Котлов я не увидел, разбитных чертей, готовых сварить живьем грешников, тоже, но утверждать, что мы проскочили мимо ада, я бы вот так, с кондачка, не рискнул бы. Прежде всего следовало оглядеться, а потом начать зализывать раны. Речь, естественно, шла о ранах душевных, поскольку телесных повреждений, по крайней мере у меня, не наблюдалось.
Петр Сергеевич Смирнов принял свое естественное обличье и стоял теперь в двух шагах от меня на четвереньках, с трудом обретая равновесие в чужом мире. Неподалеку в живописных позах прямо на холодных камнях возлежали три погубленных мною женщины. Я имею в виду Верку, Наташку и Людмилу. Кажется, они уже очнулись и изъявили желание встать на ноги. Любезный Закревский бросился им помогать. Огорченный Цезарь оглядывал каменные стены циклопического сооружения, в котором мы столь неожиданно оказались. Здесь же был Наполеон, злобно косивший глазом на втравившего его в паскудное дело Варлава.
— Мы где? — слабым голосом спросил Петр Сергеевич, не без усилий отрываясь от пола.
— В Караганде, — порадовал я его.
— Молодой человек прав, — мрачно изрек Варлав. — Из этого тоннеля действительно берет начало Карага, Черный путь или Черная дорога, кому как понравится.
— И куда ведет эта Черная дорога? — насторожился Хохлов-Наполеон.
— Не знаю, — пожал плечами Варлав.
— То есть как не знаете? — возмутился Цезарь. — А зачем вы нас втравили в это дело?
— Я здесь совершенно ни при чем, господин Крафт, во всём виноват этот молодой человек. — Варлав ткнул пальцем в мою сторону. — Он должен был уйти по Черной дороге в сопровождении великих грешников.
— Это мы, что ли, великие грешники?! — возмутился Закревский. — Я всего лишь актер, никого в жизни не убивший и сроду чужого не бравший.
— Следовательно, вам придется страдать за чужие грехи, — холодно отозвался Варлав.
— Я вам не верю, Варлав! — взвизгнул Закревский. — Ничего демонического в Чарноте я не вижу. Самый обычный российский шалопай. А вот о вас такого не скажешь. Зачем вы устроили это дурацкое представление, погубившее всех нас? Зачем вы загнали нас в Вавилонскую башню? Мы ведь не злодеи, мы самые обычные люди!