Остров
Шрифт:
На следующий день просветлело, и впервые после трех дождливых недель проглянуло солнце. В одиннадцать часов Парсел вышел из дома и, повернув на Уэст-авеню, постучался у дверей Бэкера.
Ему открыла Ороа, неуемная, стройная, с непокорным блеском в глазах.
— Здравствуй, Адамо, брат мой! — крикнула она.
И тут же на пороге заключив гостя в объятия, горячо поцеловала его по обычаю перитани. Парсел перевел дух и только тут заметил, что Бэкер стоит посреди комнаты и спокойно, дружелюбно улыбается гостю.
— Пойдемте-ка, Бэкер, — сказал Парсел,
— Маклеоду? — переспросил Бэкер, и его тонкое смуглое лицо сразу помрачнело.
— Пойдемте же, — настаивал Парсел. — Пора вступить в переговоры.
Когда Ороа поняла, что Бэкер уходит, она решительно встала перед ним, тряхнула гривой и, сверкая глазами, обратилась к нему с бурной речью.
Бэкер вопросительно взглянул на Парсела.
— Она упрекает вас за то, что вы уходите, не нарубив дров.
Бэкер шутливо хлопнул Ороа по ляжке и улыбнулся.
— Вернусь и нарублю, мисс.
Эти слова не произвели на Ороа никакого впечатления. Нервно двигая шеей, раздув трепещущие ноздри, фыркая и поводя крупом, она продолжала перечислять все свои претензии и обиды.
— Как по — ихнему «скоро»? — обратился Бэкер к Парселу.
— Араоуэ.
— Ороа! — крикнул Бэкер. — Араоуэ! Понимаешь, араоуэ! Он снова пошлепал ее и вышел в сад. Ороа встала на пороге и, глядя вслед удалявшимся мужчинам, продолжала свою обвинительную речь.
— Утомительная особа, — вздохнул Бэкер. И добавил: — А ведь заметьте, неплохая. Но уж больно утомительная. Вечно театр. Вечно драмы.
Он остановился, махнул издали Ороа рукой и крикнул
— Араоуэ! Араоуэ!
И зашагал дальше.
— Думаю, что она жалеет о Маклеоде. Со мной — то жизнь ей кажется слишком спокойной.
Парсел повернулся к нему.
— Об этом она и говорит.
Бэкер рассмеялся.
— Что ж, чудесно. Значит, с этой стороны затруднений не будет.
Солнце уже начало припекать. Какое наслаждение было видеть сквозь ветви пальм сверкающую лазурь небес и снова любоваться полетом многоцветных птичек! Во время дождей птицы попрятались, и островитяне решили было, что эти крошечные и хрупкие создания погибли. А теперь они вновь появились, такие же проворные, такие же доверчивые, как и раньше.
— Вы надеетесь, что вам удастся сговориться с Маклеодом? — спросил Бэкер, и голос его дрогнул.
— Надеюсь.
Они проходили мимо хижины Джонсона, и Парсел негромко проговорил:
— Судя по тому, что мне бывает слышно из нашего садика, эти двое — тоже любители драм.
— Она его колотит, — заметил Бэкер.
Парсел остановился и удивленно взглянул на говорившего.
— Так, значит, это она? Вы уверены?
— Я сам видел, как она гонялась за ним по палисаднику с мотыгой.
— Несчастный старик! — вздохнул Парсел. — Забраться на самый край света. Оставить свою мегеру за морями и океанами к тут, за тридевять земель, попасть в лапы другой мегеры!..
Тонкое лицо Бэкера передернулось.
— Видите ли, лейтенант…
— Не
— Парсел… Видите ли, Парсел, Джонсон плохо рассчитал.
Выбрал себе уродину. Решил, что раз уродина, значит у нее есть другие достоинства. А это не так. Будь это так, все бы только на уродинах и женились. Еще бы! Да за них дрались бы! А дело-то в том, что уродливые женщины такие же надоедливые, как и красавцы…
Помолчав, он добавил:
— Да еще сверх того уродины.
Парсел улыбнулся.
— Вы настоящий пессимист, Бэкер. По — моему, Авапуи…
— О, против Авапуи я ничего не скажу, — возразил Бэкер, покачав головой. — Я говорю вообще. Видите ли, Парсел, вообще — то на мой взгляд женщины… — он потер себе лоб, — все-таки утомительны. — И добавил: — Вечно своей судьбой недовольны. Тем, что у них есть, пренебрегают, подавай им то, чего у них нет. Другого мужа. Другое платье. Да разве угадаешь?!
— Вы несправедливы. Таитянки вовсе не такие.
— Ороа как раз такая.
Парсел украдкой взглянул на своего собеседника. Нервический субъект. Нервический, но внешне спокойный. Выражение лица невозмутимое, но вокруг глаз залегла желтизна, нижняя губа подергивается…
— А вы не скажете мне, что мы будем делать у Маклеода? — вдруг без всякого перехода спросил Бэкер.
— У меня есть одна мысль, — ответил Парсел. — И пришла она мне в голову вчера вечером, когда я беседовал с Масоном. Впрочем, я сам не знаю, удачно я придумал или нет. Может быть, дело сорвется, поэтому я предпочитаю пока что молчать.
Они как раз проходили мимо дома Мэсона и увидели капитана. Он прогуливался по деревянному настилу, по своему «юту», в ботинках, при галстуке, застегнутый на все пуговицы, с треуголкой на голове. «Добрый день, капитан», — бросил Парсел, не замедляя шага, и Бэкер повторил как эхо: «Добрый день», но не добавил «капитан». Мэсон даже не оглянулся в их сторону. Он шагал по доскам, устремив глаза куда — то вдаль, осторожно переставляя ноги, пригнувшись, словно шел по палубе во время качки. Порой он досадливо взмахивал рукой, отгоняя птичек, которые безбоязненно порхали вокруг него. Таким жестом человек обычно отгоняет москитов, и Парселу, неизвестно почему, движение это показалось ужасно неуместным.
— Видно, птицы ничуть не пострадали от дождя, — заметил Парсел.
И, повернувшись к Бэкеру, негромко спросил
— А Авапуи?
— И она тоже.
— А Итиа?
— Тоже.
— Когда вы виделись с Авапуи? — так же тихо осведомился Парсел.
— Вчера. Ороа пошла толочь кору к Омаате, ну мне и удалось улизнуть потихоньку.
Возможно, вам теперь уже недолго видеться с ней тайком, — заметил Парсел.
Он взглянул на Бэкера. И еще острее, чем обычно, почувствовал, что они друзья. Открытое смуглое лицо. Прямота в словах и в поступках. Карие глаза поблескивают юмором. Повадка мягкая, но за этой мягкостью чувствуется скрытая сила. «И пожалуй, необузданность, — добавил про себя Парсел, — единственное, что мне в нем не нравится».