Остров
Шрифт:
Когда Адамо и Ивоа отошли, она села на пень и посмотрела им вслед. Как она завидовала Ивоа! Она ждет ребенка, а ее танэ обладает самым лучшим из всех мужских качеств: он добр. Авапуи подпевала, глядела на пляшущих женщин, но вскоре почувствовала себя одинокой. Она запела громче, хлопая в ладоши в такт песне. Но все равно одиночество было с ней. Она встала, подошла к Ваа и села возле нее. Авапуи недолюбливала Ваа, но, к ее удивлению, та повернула голову и улыбнулась. Быть может, Ваа тоже чувствует себя одинокой с тех пор, как ее танэ заперся в доме таитян? Ваа сидела, прислонившись
Парсел не сделал и десяти шагов по улице Пассатов, когда Ивоа сказала чуть слышно:
— Свернем в рощу.
Парсел остановился и, напрягая слух, прошептал:
— Ты что-нибудь слышишь?
— Нет. — И добавила: — Я боюсь, что они в тебя выстрелят.
— Не выстрелят.
Но им тоже овладел страх. Он прислушался, вглядываясь Б темноту. Ничто не шевелилось, только высоко над головой колыхались верхушки кокосовых пальм, а позади на базарной площади, мерцали огоньки доэ-доэ. Вероятно, сейчас он представляет собой отличную мишень, вырисовываясь черным силуэтом на светлом фоне. И он вошел за Ивоа в рощицу.
— Кто «они» ? — спросил он, понизив голос. — Мои соотечественники?
— И наши тоже.
Ивоа сжала ему руку, чтобы он замолчал, и уверенно повела его в темноте.
Когда они легли на кровать в хижине, затворив дверь и кое-как закрепив веревками раздвижные стены, Ивоа сказала, не поворачивая головы:
— Меани тебя не убьет. Тетаити, пожалуй, тоже. Но Тими и Оху — да.
— Почему?
— Один из них застрелил Ропати. Либо Оху, чтобы получить Амурею, либо Тими, чтобы Амурея досталась Оху.
— А меня зачем им убивать?
— Они знают, как ты любил Ропати, и боятся, что ты будешь мстить за него. Но прежде они убьют Уилли.
— Почему Уилли?
— Потому что Уилли они боятся еще больше.
Она замолчала. Теперь было уже не так темно, как когда они шли с Блоссом-сквера. Через щели раздвижной стенки в комнату просачивалось слабое сияние. Повернув голову, Парсел смутно различал лицо Ивоа. Весь свет, казалось, сосредоточился на ее животе. Большой, круглый, блестящий, он выступал из мрака, словно купол.
— Не могу я поверить, что Ропати умер, — сказал Парсел.
Ивоа долго молчала, и он подумал, что она уже спит. Но тут он увидел, что ее рука легко скользит по раздавшимся бедрам.
— И я тоже, — наконец сказала она, и рука ее остановилась. — Но я мало думаю о нем.
— Почему?
— Потому что я думаю о моем ребенке.
Парсел не ответил, и она спросила:
— Это плохо?
— Нет, не плохо.
Через минуту она заметила:
— Смотри, он толкает меня ножками.
— Я ничего не вижу.
— Дай мне руку.
И она прижала его ладонь к своему животу.
— Вот! Ты чувствуешь?
Он был испуган силой толчка.
— Он не делает тебе больно ?
— Да, немножко, — ответила она, смеясь счастливым смехом.
Ивоа
— Много мужчин умрет, прежде чем он родится.
Парсел похолодел, услышав эти слова, звучавшие как предсказание. С пересохшим ртом и сильно бьющимся сердцем он попрежнему молчал. Он старался побороть свой страх. Прошло несколько минут, потом он прижался лбом к плечу Ивоа и глубоко вздохнул. Ему стало немного легче. Но когда он заговорил, голос его был еще беззвучен и прерывался от волнения.
— Быть может, и я.
Что это — бравада? Вызов судьбе? Он почувствовал презрение к себе, как только произнес эти слова.
— Нет! — ответила Ивоа с необыкновенной твердостью, как будто это зависело только от нее. — Нет. Не ты!
— Почему не я?
— Потому что я тебя защищу, — ответила она убежденно.
Он засмеялся, но, как это ни казалось нелепо, слова Ивоа успокоили его. А между тем что могла она сделать?
Опять наступило долгое молчание. Страх понемногу отхлынул, как море во время отлива, и Парселом вновь овладели мысли, занимавшие его весь этот вечер.
— Ивоа, — спросил он, — почему эти пляски?
— Почему у тебя так много «почему», о мой танэ перитани?
Она нежно улыбнулась ему в темноте. О Адамо! Адамо! Никогда он не бывает доволен, что живет как таитянин. Никогда не знает покоя. Вечно тревожится. Вечно чего-то ищет. Вечно хочет все знать.
— Почему эти пляски, Ивоа?
Она пожала своими красивыми плечами.
— А что можно сделать? — ответила она, вздохнув. — Они уходят, с ними прощаются.
— Но почему… именно эти пляски?
Он оперся на локоть, стараясь в темноте разглядеть ее лицо.
— У нас других нет, — ответила Ивоа.
Он был обескуражен. Объяснение ровно ничего не объясняло. Голова его снова опустилась на подушку.
Прошла минута, потом он нащупал в темноте ее руку и, сжав в своей, уснул. Повернувшись, Ивоа вглядывалась в лицо мужа. Адамо всегда засыпал сразу, будто захлопывалась дверь.
Когда дыхание его стало медленным и мерным, Ивоа бесшумно поднялась с кровати и, выйдя из дому, отправилась в пристройку за ружьем, данным ей Ваа. Это было одно из тех ружей, которые вождь перитани хранил у себя, и Ваа показала Ивоа, как его заряжать. Ваа знала, как обращаться с оружием. Она даже стрелять умела. Ее научил вождь.
Ивоа не вернулась в хижину. Она отошла всего шага на три от пристройки, проскользнула под громадные папоротники, села, прислонившись к толстому стволу, и, положив ружье поперек колен, стала караулить. Если они явятся, то непременно пройдут через сад. Тими будет нести в руке факел. Он вставит его в дощатую стену пристройки. Затем спрячется в чаще и будет ждать, нацелив ружье на раздвижную дверь, а Оху будет караулить перед второй дверью. «Нет, — подумала она с надеждой, — Оху сегодня не придет. Сегодня ночью у него Амурея». Если Тими придет один, Ивоа сумеет его убить. Даст ему подойти совсем близко, и прежде чем он успеет воткнуть факел, она упрется дулом ему в спину…