Остров
Шрифт:
Внимание к ладоням на его лице? Или к ужасному сиянию внутреннего света, к блеску жестяных звезд и — и в потоке вульгарности —к груде падали, некогда звавшейся Молли? К зеркалу в борделе? К бесчисленным трупам в грязи, пыли, щебенке?
И вновь появились миллионы ящериц и Jongylus gongyloides, марширующих колоннами, и восхищенные, истовые лица слушателей, нордических ангелов.
— Внимание! — послышался голос минаха с другой стороны дома. — Внимание!
Уилл покачал головой.
— Внимание к чему?
— К этому. — Она вонзила кончики ногтей в кожу его лба. — К «здесь» и «теперь». Нет ничего романтичней страдания или боли.
Кончики пальцев вновь заскользили по его лбу и, наконец, коснулись век. Уилл вздрогнул от смертельного страха: не собирается ли она выцарапать ему глаза? Ему захотелось отпрянуть, вскочить на ноги. Однако ничего не случилось. Понемногу его страхи улетучились, но осталось осознание близкого, непривычного, несущего в себе опасность прикосновения.
Чувство это было таким пронзительным и — но той причине, что глаза чрезвычайно уязвимы — таким всепоглощающим, что он позабыл и о внутреннем свете, и об ужасах пошлости, которые этот свет выявлял.
— Будь внимателен! — шепнула Сьюзила.
Невозможно было не быть внимательным. Пальцы ее мягко и ненавязчиво проникали в каждый уголок его сознания. И какими они были живыми, эти пальцы! Что за дивное, покалывающее тепло исходило от них!
— Это похоже на электричество, — удивился Уилл.
— Но, к счастью, — заметила Сьюзила, — нет нужды в проволоке. Ты касаешься — и тебя касаются. Полное единение, без посредника. Обмен жизненной силой — вот что это такое. — Помолчав, она добавила: — Как получилось, Уилл, что за все время, пока мы здесь, а для тебя за эти несколько часов, протекли столетия, ты ни разу не взглянул на меня? Ни разу. Или ты боишься того, что можешь увидеть?
Немного подумав, Уилл кивнул.
— Наверное, — сказал он, — мне страшно увидеть что-либо, затрагивающее меня, побуждающее к неким поступкам.
— И потому ты занялся Бахом, картиной и Чистым Светом Пустоты?
— Ты не позволила мне смотреть на них, — пожаловался Уилл.
— Потому что в Пустоте нет проку, пока ты не научишься видеть Свет в Jongylus gongyloides — и даже в людях. Что гораздо трудней, — подчеркнула Сьюзила.
— Трудней? — Уилл подумал о марширующих колоннах, о телах в зеркале, о трупах с лицами, запачканными грязью, и покачал головой. — Да это просто невозможно!
— Нет, не невозможно, — настаивала Сьюзила. — Суньята предполагает каруна. Пустота — это свет, но это также и сочувствие. Жадные до созерцаний желают обладать Светом, не заботясь о сочувствии. Просто добрые люди склонны сочувствовать, но не думают о Свете. Вопрос в том, как эти слова сделать словосочетанием. А теперь, — заметила она, — пора тебе открыть глаза и взглянуть, что в действительности представляют собой люди.
Кончики пальцев Сьюзилы скользнули с век на лоб, передвинулись к вискам и, погладив щеки, тронули уголки челюстей. Через секунду Уилл почувствовал, что они прикасаются к его пальцам. Сюзила взяла его руки в свои. Уилл открыл глаза — и впервые после того, как он принял мокша-препарат, взглянул ей в лицо.
— Господи! — прошептал он.
Сьюзила рассмеялась.
— Что, страшнее, чем ящерица-кровопийца? — спросила она. Но Уиллу было не до шуток. Нетерпеливо покачав головой, он продолжал смотреть. Глаза Сьюзилы скрывала таинственная
— Это не солнце, — сказал он наконец, — и не Шартр. И, благодарение Богу, не инфернальная дешевка. Но это — все вместе взятое. И ты сейчас — это ты, а я — это я, хотя оба мы совершенно другие. Мы словно созданы кистью Рембрандта, но Рембрандта в пятитысячной степени.
Уилл помолчал — и, кивнув головой в подтверждение своих слов, продолжал.
— Да, это так.
Солнце в Шартрском соборе сквозь витражи — это свет пошлости. И эта пошлость — камера пыток, концлагерь и склеп с дешевым рождественским убранством. Пошлость видоизменяется и превращается в Шартр и ломоть солнца, а потом — в тебя и меня, написанных Рембрандтом. Ты понимаешь?
— Да, понимаю, — уверила она его.
Но Уилл был слишком поглощен созерцанием, чтобы уловить смысл ее слов.
— Ты невероятно красива, — сказал он. — Но даже если бы ты была безобразна, — все равно, ты и тогда была бы созданием кисти Рембрандта в пятитысячной степени. Но ты прекрасна, прекрасна. И тем не менее, я не хочу спать с тобой. Нет, неправда. Я хотел бы лечь с тобой в постель. Очень. Но если этого не случится, неважно. Я все равно буду любить тебя. Любить так, как должны любить христиане. Любовь, — сказал он, — любовь. Еще одно грязное словцо. «Влюбиться», «заниматься любовью» — это слова как слова. Но просто «любовь» — это такое неприличное слово, что я раньше не мог выговорить. Но сейчас, сейчас... — Уилл улыбнулся и покачал головой. — Поверишь ли, теперь я понимаю, что значит: «Бог есть любовь». Очевиднейшая чепуха!
И все же это — правда. Твое лицо необыкновенно. — Он склонился над ней, чтобы рассмотреть получше. — Я словно вижу перед собой хрустальный шар, — недоверчиво добавил Уилл. — Постоянно меняющийся. Ты не представляешь...
Но она могла представить.
— Не забывай, — сказала Сьюзила, — что я тоже была там.
— И смотрела на человеческие лица?
Сьюзила кивнула.
— На собственное лицо в зеркале. И на лицо Ду-галда, конечно. О Господи! Ведь в последний раз мы принимали мокша-препарат вместе. Поначалу он предстал, как герой невероятного мифа — индиец в Исландии или викинг с Тибета. Но потом неожиданно он стал Матрейей — Будущим Буддой. Да, Будда Матрейя. Какое сияние! Я как сейчас вижу...
Сьюзила осеклась, и Уилл вдруг увидел перед собой Воплощение Утраты, с семью мечами, пронзившими сердце. Созерцая боль в ее темных глазах, в уголках выпуклых губ, Уилл понял — и понимание это отозвалось болью в его сердце, — что рана была почти смертельной и все еще сочится кровью... Он сжал ее руки. Сказать было нечего: не нужно было ни слов, ни философских рассуждений; только таинство прикосновения, соприкасания кожи с кожей в текущей бесконечности...
— Так легко пасть духом, — сказала она наконец. — Слишком легко. И это бывает довольно часто. — Сью-зила глубоко вздохнула и распрямила плечи.