Остров
Шрифт:
Он тоже закричал что-то бессмысленное, длинное "А", не сводя глаз со своего сверкающего штыка перед собой. Трассирующие пули летели навстречу. Изнутри поднимался темный восторг, он вытеснил страх, вытеснил все. Восторг и ярость. И такое жгучее желание ударить кого-то штыком, врезаться в толпу врагов, чтобы повалить их, как кегли. За все накопившееся внутри в это последнее время. Это не он боялся, убегал и прятался. Откуда-то взялось, росло изнутри ощущение собственной непреодолимой силы.
"Щас! Щас я". Невыносимо медленно сокращалось расстояние и время до того, как он вонзится штыком в кого-то там, впереди.
Стрелять не давали корейцы, смешавшиеся с черными. Приближалась воющая, дико шевелящаяся, жутко пахнущая, толпа. Затормозив перед этой мешаниной из людей, Мамонт понял, что никогда еще не видел такого, такое навсегда останется с ним самым жутким и ярким впечатлением. Исчезла уверенность, что в рукопашном бою достаточно аккуратного и точного укола штыком, чтобы благородно поверженный противник упал и умер. Падать и умирать никто не хотел. Здесь убивали друг друга постепенно, кромсая и отрубая куски. Изрубленные, с вывороченными кишками, продолжали биться из последних сил, пытаясь превозмочь убивающих. Упавших рубили и кололи, били камнями. Они с воплями, в которых уже не оставалось ничего человеческого, хватали за ноги, ползли свежие калеки.
"Вот оно как "биться насмерть."
Черные били прикладами и саперными лопатками, отнятыми у корейцев копьями и вилами. Те, появившимися у них, автоматами и обломками автоматов. Перед Мамонтом появился, отделившийся от остальных, черный. Он один здесь стоял неподвижно, растерянно поводя в стороны опущенным стволом. Заморозив что-то в голове, Мамонт будто в учебное чучело, ткнул его штыком, ощутив мягкий живот. И этот почему-то не умер, упал на колени, намертво вцепившись в ствол винтовки. Мамонт еще долго бессмысленно дергал ее, пытаясь освободить, пока его не оглушил кто-то сзади мощным ударом палки по голове — ,кажется, даже свой, кореец. И сразу налетевший черный с остекленевшими, будто не видящими ничего, глазами с разбега врезался саперной лопаткой в грудь. От острой боли перехватило дыхание. Так, что показалось, что все, он умер. Но нет, оказалось, еще жив.
После этого Мамонт уже перестал что-то понимать. Кажется, он махал винтовкой, бил куда-то штыком и прикладом, но тело будто исчезло, сознание затянуло туманом, иногда освещаемым вспышками новой боли.
"…Опять подсуживает нам бог. Или Великий Дух, как Тамайа говорит", — Мамонт смотрел сверху на недавнее поле боя.
— Похоже, боги наверху уважают нас за что-то. Мы там на особом учете, опять все уцелели, — сказал кто-то.
В последнее время мысли Мамонта все чаще совпадали с мыслями мизантропов.
"Странно, когда от кого-то другого слышишь точно те слова, которые ожидаешь. Будто нажал на кнопку и вот, выскакивает готовое."
— Потому и уцелели, что дали отпор, — заговорил Пенелоп.
Считалось, что Чукигек находится в карауле, тут, на вершине, недавно захваченной ими, горы. Сегодня здесь собрались мизантропы, почти все. Стоящий на краю Чукигек ногой сгребал и сталкивал вниз пулеметные гильзы. Гильзы эти, большие, как стограммовые стопки, усыпали здесь все, весь маленький плоский пятачок голого камня, тесный от собравшихся людей, с уже заржавевшим пулеметом посредине. Трава внизу казалась совсем редкой: так, кое-где натыканной
"Кто-то отсюда смотрел как я лежал. Вон там. Как бежал…" Тогда, отчаявшись одолеть друг друга, враги расползлись в разные стороны.
— Семь-восемь подъездов, — пробормотал что-то непонятное Чукигек. — Я говорю, до них подъездов восемь было. Это я расстояние так прикидываю: городской дом представляю. А казалось, далеко так.
Мамонт старался не смотреть на него. Голова и половина лица Чукигека была перевязана, оставшаяся часть почернела от ушибов. Ранены были все, кто больше, кто меньше. Почему-то считалось, что Мамонт пострадал меньше всех, и это злило. Ныла рана в груди. На груди? Он осторожно ощупал свежую выбоину в грудной кости, ощущавшуюся даже под повязкой. Кроме этого было еще много более-менее мелких порезов.
— Тяжело в лечении — легко в раю, — твердили рядом. Мизантропы старались держаться подальше от обрыва и от этого будто жались друг к другу.
— Ты, Демьяныч, мог бы вперед и не лезть. Вон последних зубов лишили.
— Ну и хрен с ними. Я в Красном Кресте другие поставил. — Демьяныч оскалил новые железные зубы. — Мы и такими кусаться можем.
— Я тоже как дал одному в челюсть, — твердил Пенелоп. — Одним ударом половину зубов вылущил. — Он разматывал заскорузлую повязку; обнажилась грубая глубокая борозда в мясистой руке. — Гранатным осколком порвало, — пояснил он. — Ничего, им от меня куда хуже досталось. В следующий раз надо будет лом захватить.
— Мы убивать плохие люди, — заговорил Тамайа. Он почему-то не перевязывал свои раны. Страшные порезы на татуированном, а сейчас еще измазанным йодом теле затягивались блестящим розовым мясом.
Сейчас канак возился с брошенным черными пулеметом, тот стоял здесь на толстом, прочно забитом в камень, железном штыре. Уверенно копался внутри, вытащил какую-то железку, попытался выпрямить в ней что-то, сначала о камень, потом даже зубами. Наконец, захлопнул крышку и сразу загудел, запел победную песнь. Мамонт уже слышал переводы подобных. Кажется, этой тоже.
"Белые люди для войны покорили много железных демонов,
Тамайа тоже покорил маленького тяжелого демона.
Сейчас я тащу его, он сидит у меня на шее."
Судя по тому как только что канак привычно и ловко возился в механизме, это выглядело кокетством или непонятной иронией по отношению к ним, белым. Мамонт сомневался, так ли уж он верит в своих богов и демонов.
Тамайа показал пальцем вниз:
— Когда другая война, здеся не было деревья. Только бетон, ангар и японцы. Потом джунгли съели все. Сейчас люди опять пришли сюда воевать.
— Давно пришли, — пробормотал Козюльский. — Только заметил?
Мамонт присел на корточки у края обрыва. Рядом с корейским поселком поднимались дымы, вокруг погребальных костров двигались люди в белом: все еще продолжали умирать раненые. Где-то далеко хлопнул выстрел, еще один. После последнего боя черные затихли, их будто вовсе не стало на острове. Иногда только слышались эти непонятные выстрелы.
— Черные коров блудных валят, — сказал Козюльский. — Бьют без расчета, не нам, так хоть себе бы оставили.