Освободители
Шрифт:
Сан-Мартину могло показаться, что более популярный, чем он, Боливар добьется успеха, если обратится через его голову к сторонникам патриотов в Лиме. Многие из них были чилийцами, а Сан-Мартин — аргентинцем. Чилийцы не могли продолжать войну под его командованием. Он попросил помощи от родной Аргентины, но тамошние политические его оппоненты отказали ему. Он был императором без короны, генералом без войска. Армия, которой он руководил, состояла в основном из выходцев из других стран Южной Америки. Он был слишком гордым человеком, чтобы публично унижаться, и слишком бескорыстным, чтобы усиливать конфронтацию. Он проиграл, но принял поражение с редким достоинством. Сан-Мартин вел себя как настоящий солдат. На второй встрече Сан-Мартин согласился передать контроль над своей армией Боливару и удалился от дел.
После этой договоренности Боливар устроил великолепный бал в честь своего противника, хотя Сан-Мартин подобных торжеств не любил. Хитрый Боливар предложил тост «за двух величайших людей Америки — Сан-Мартина и меня». Сан-Мартин выпил за «скорейшее окончание войны, образование республик на континенте и за здоровье Освободителя Колумбии».
Боливар
Сан-Мартин послал Боливару в Перу такое письмо:
«Мой дорогой генерал!
Я пишу Вам это письмо не только по велению души своей, но и по долгу, который заставляет меня заботиться об истинных интересах Америки.
Результаты нашей встречи не смогут способствовать быстрому окончанию войны, как мне того хотелось. К своему разочарованию, я убедился, что либо Вы не рассматривали серьезно мое предложение перейти вместе с моей армией под Ваше командование, либо моя персона Вас раздражает. Вы говорите, что такт не позволяет Вам отдавать мне приказы, что Колумбийский конгресс не разрешает Вам покидать страну. Все это не кажется мне убедительным.
Первое объяснение опровергает само себя. Что же касается второго, я убежден, что любое Ваше желание немедленно находит всеобщее одобрение. Теперь наша цель — закончить военные действия. Мы начали эту войну, мы воевали, наши армии сотрудничали. Задача окончания этой войны целиком ложится на Вас и на республику, которой Вы руководите.
Не стоит питать иллюзий, генерал. Вы располагаете неверными данными о роялистах. Они сосредоточивают свои силы в Нижнем и Верхнем Перу. Более девятнадцати тысяч ветеранов смогут собраться всего за два месяца. Армия патриотов истощена болезнями. Она не сможет послать на фронт более восьми с половиной тысяч солдат, большая часть которых — необстрелянные новобранцы. Дивизия генерала Санта-Круса во время долгого перехода потеряла много людей. Генерал написал мне, что, несмотря на его настойчивые требования, раненые солдаты так и не были заменены. Вряд ли эта дивизия сможет принять участие в предстоящей военной кампании. Дивизия, состоящая из тысячи четырехсот колумбийцев, которую Вы послали мне, понадобится гарнизону Кальяо. Она расположена в Лиме. Следовательно, без поддержки армии, которой Вы командуете, планируемая в посреднических портах (Гуаякиль и т. п.) операция не будет успешной. В такой ситуации война может продлиться еще неопределенно долго. Я говорю „неопределенно“ потому, что глубоко убежден, что независимость Южной Америки необратима. Но я также убежден в том, что продолжение войны разорит наши народы. Святой долг человека, в чьих руках находится судьба (Америки), предотвратить это зло.
Мое решение непоколебимо. Я назначил созыв Первого конгресса Перу на двадцатое число следующего месяца. На следующий день после начала его работы я уплыву в Чили, довольный тем, что мое присутствие является единственным препятствием для введения в Перу армии под Вашим командованием. Для меня это будет высшая степень блаженства — окончание войны за независимость под командованием генерала, которому Америка обязана своей свободой.
Я не сомневаюсь, что после моей отставки новое правительство Перу, если оно будет создано, станет активно сотрудничать с Колумбией. Вы не сможете противиться этому. Я вышлю Вам список офицеров, чьи военные заслуги и безупречная репутация позволяют мне рекомендовать их Вам. Генерал Ареналес сохранит пост командующего аргентинской армией. Я уверен, что его знания, храбрость и честность заслуживают Вашего уважения.
Я не стану ничего говорить об аннексии Гуаякиля Республикой Колумбия. Осмелюсь только заметить, мой генерал, что столь важный вопрос должен решаться на более высоком уровне. По окончании войны правительства вновь образованных стран смогли бы сами решить его. Если мы примем это решение сейчас, его последствия могут сказаться на интересах новых государств Южной Америки.
Я честно изложил Вам свою точку зрения, мой генерал, но все это должно остаться между нами. Если факты, о которых я говорю в этом письме, станут доступны нашим врагам, они смогут извлечь выгоду из них. Интриги и конфликты посеют разногласия в лагере наших сторонников.
Вместе с майором Дельгадо, который привезет Вам это письмо, я посылаю Вам дробовик, пару пистолетов и свою лошадь, ту самую, что предлагал Вам в Гуаякиле. Примите этот подарок, мой генерал, от Вашего пламенного поклонника.
С самыми искренними чувствами и надеждой на скорейшее окончание войны за независимость Южной Америки,
Сан-Мартин с горечью написал О’Хиггинсу в Чили: «Я больше не могу слышать, как люди называют меня тираном, будто бы я хочу стать королем, императором или дьяволом. Мое здоровье подорвано. Этот климат убивает меня. Свою юность я посвятил службе Испании, зрелость моя прошла в заботах о родной стране. Теперь, когда ко мне пришла старость, я имею право на отдых».
Публично поддерживая кампанию Боливара против испанцев, Сан-Мартин сохранял видимость добрых отношений: «Я имею честь заключить в свои объятия героя Южной Америки. Сегодня один из самых счастливых дней в (моей) жизни. Освободитель Колумбии прислал
Победив Сан-Мартина за столом переговоров, Боливар теперь всецело посвятил себя Мануэлите. Он снял великолепное поместье Эль-Гарсаль на берегах реки Гуайас. Это был райский уголок, расположенный в зоне с умеренным климатом. Генерал Уильям Миллер, британский помощник Боливара, впервые увидевший его как раз в этот период его жизни, оставил нам такое свидетельство:
«…Выражение его лица было озабоченным, мрачным, а иногда даже свирепым. Его испорченный лестью характер был вспыльчив и капризен. Его суждения о людях и вещах постоянно менялись. Он мог с легкостью обидеть любого человека, но те, кто с этим мирился, получали от него соответствующую компенсацию. По отношению к ним его оскорбления прекращались. Он был страстным поклонником прекрасного пола, но ревновал без меры. Любил вальсировать, делал это очень быстро, но недостаточно грациозно. У него был живой ум… и громкий резкий голос. Он охотно говорил на любые темы… Хотя сигары в Южной Америке курят почти все, Боливар не только никогда не курил сам, но и не позволял курить в своем присутствии… Его абсолютно не интересовали деньги, но до славы он был очень жаден.
Боливар постоянно с восхищением говорил об Англии, о ее общественных институтах и ее великих людях. С большой теплотой он отзывался о стойкости, преданности и других заслугах английских офицеров, служивших делу освобождения Южной Америки от испанской зависимости, прошедших через все испытания этой войны. Подтверждением его привязанности к Англии было постоянное присутствие среди офицеров его штаба подданных Британии».
Мануэлита не была похожа на прежних женщин Боливара. Она знала, как удержать Боливара рядом с собой, когда уступить ему, а когда возбудить в нем ревность. Она все больше и больше разжигала в нем страсть. Так же, как Фанни де Вильерс, его наставница в любви, и Хулия Кобьер, которая утешала его на Ямайке, Мануэлита не боялась Боливара и не благоговела перед ним. Она дерзила ему, закатывала истерики, одним словом, обращалась с ним как с равным. Она любила ходить в форме драгуна, взбиралась на белую лошадь и держала копье как мужчина. Боливар восхищался ею. Они любили проводить время уединенно на своем ранчо. Когда Боливар был в отъезде, он писал ей. Его письма пропитаны истинной страстью. Это так отличалось от его прежних, пустых заверений других женщин, которым он объяснялся в чувствах. «Ты хочешь видеть меня, — написал он ей однажды, — и я хочу видеть тебя снова и снова, прикасаться к тебе, слышать твой голос, ощущать вкус твоих губ и обратиться с тобой в одно целое. Почему ты не можешь любить меня так же? Это ведь так просто. Человеку, который умеет любить, не нужен даже Бог».
Боливар не спешил с походом в Перу. Во-первых, он хотел насладиться «медовым месяцем». Во-вторых, он стремился укрепить свою власть в Кито, прежде чем начать новое завоевание. Но больше всего он желал, чтобы знатные люди Лимы сами попросили его после отъезда Сан-Мартина войти в город, чтобы спасти его. Боливар сказал, что для похода на Перу ему нужно получить полномочия в Колумбии. Но когда до него дошел слух, что Сантандер настаивает на выдаче ему полномочий на этот поход, Боливар набросился на него: «Конституция Колумбии действует в течение десяти лет. Она не может быть кем-либо нарушена, пока в моих жилах течет кровь и в моем распоряжении находится освободительная армия».
Внезапно в крепости Пасто, находившейся в ста пятидесяти милях к северу от Кито, вспыхнуло восстание роялистов. Усмирять их послали Сукре. После двух жестоких схваток, последняя из которых перешла в настоящую уличную резню, восстание было подавлено. Тем временем Моралес с отрядом своих людей сумел скрыться из Пуэрто-Кабельо, последней цитадели роялистов на побережье Венесуэлы. Он поднял знамя восстания в другом месте на побережье.
Неуемный Боливар уже был готов вернуться в Венесуэлу, когда Паэс загнал испанские войска в Маракайбо и запер их флот в море. Он собрал флот, состоящий из двадцати двух кораблей и тысячи трехсот солдат, в основном североамериканских волонтеров. В июле 1823 года заместитель главнокомандующего патриотическим флотом англичанин капитан Уолтер Читти во время прилива ночью незаметно провел корабли через озеро мимо местного гарнизона и оказался в самом центре испанской флотилии. Появление кораблей патриотов было настолько неожиданным, что они легко взяли десять испанских кораблей на абордаж, а один утонул. Моралес, который дольше всех отстаивал интересы Испании в Южной Америке, наконец-то сдался. Ему было позволено отправиться на Кубу.
Боливар теперь не был нужен. Но вдруг восстали генералы-роялисты, на этот раз в Пасто. Во главе отрядов жителей гор они двинулись на Кито и захватили город. К тому моменту Боливар уже направил основную часть своей армии под командованием Сукре в порт Лимы Кальяо. Сукре должен был подготовить приход Боливара в Лиму.
Теперь он вынужден был набрать новую армию из неопытных солдат. После нескольких перестрелок партизаны разбили восставших. Восемьсот человек было убито, но начальник штаба Салом провел еще два боя, прежде чем удалось победить их окончательно. Решив навсегда сломить дух роялистов, Боливар выслал духовенство, принимавшее активное участие в восстании. Он заставил сотни побежденных роялистов пройти пешком до Гуаякиля. Многие из них покончили с собой, бросившись с отвесных скал или в бурлящие горные потоки. Другие отказались принимать пищу и умерли от голода по дороге в Гуаякиль, но не отреклись от своих убеждений.
В Гуаякиле Боливар получил послание от правительства Перу, которое просило его ликвидировать безвластие, образовавшееся после отъезда Сан-Мартина. Он ждал этого и решил действовать.
Мануэлита умоляла взять ее с собой, но он отказал ей. Как всегда, карьерные амбиции оказались выше любовных чувств. Возможно также, что его утомила зависимость от Мануэлиты и он пожелал вернуть себе свободу. Он заставил ее вернуться к доктору Торну в Кито. Туда Боливар написал ей лицемерно-утешительное письмо: