От грозы к буре
Шрифт:
«Жалеть нечего, – подумалось ему. – А вот Искрену с его людьми в Пронске куда как хуже. Там-то с водой туговато совсем. Зато нам раздолье. Хоть весь день напролет поливайся. Одна печаль – завтра к вечеру некому этим заниматься станет».
Тем временем собрались остатки воев. Воевода окинул их взглядом и только вздохнул. От былой тысячи с лишком ныне – не считая четырех десятков на стенах, что остались караулить поганых, перед ним стояли всего около трех сотен. Опять же, если по-хорошему брать, то половина из них нуждалась в добром лекаре, да и остальных надо было бы не на стены отправлять,
– Славную мы в эти дни князю нашему службу сослужили. И не ему одному, – начал он тихо, но голос его, по мере того как Юрко продолжал говорить, все рос и рос, гремя грозовыми раскатами над притихшими ратниками. – Ныне мы для всей рязанской земли щитом оказались. Горд я без меры, что столь славные витязи у меня под началом. Теперь потрескался малость наш щит, не та в нем уже крепость. Да и ворог поганый осильнел на нашу беду. Ему подмога пришла – не нам. Но верьте мне, други. Чую я, что и наши рати уже недалече. Торопятся, спешат на подмогу. Когда здесь будут – не ведаю. Что устали вы – сам вижу. Не слепой. Однако надо найти силы еще на одну службу – последнюю. Вчера поганые видели, как русичи сражаются, сегодня нам показать надо, как умирать умеем. За землю рязанскую, за люд простой, за князя Константина! Он мне как-то сказывал о пращуре своем, Святославом его кликали. Так тот, на последний бой дружины свои скликая, тако рек: «Аще славен в веках будет тот, кто жизнь отдал за други своя, а мертвые сраму не имут». И пошли его вои в бой, и не сумели вороги их одолеть. А ныне наш черед настал честь русского меча уберечь и пращуров память не посрамить!
Он передохнул немного и уже буднично добавил:
– Чую я, что ранее рассвета не полезут на стены поганые. Посему по пятку людишек оставим, а остальным спать. Завтра водицей колодезной ополоснемся, благо ее хоть залейся, исподнее на чистое поменяем и…
А договаривать Юрко не стал, рукой только махнул, чтоб расходились, и сам стал не спеша спускаться с высокого княжеского крыльца. Да и чего уж там говорить-то. Одно дело – против изрядно заморенной орды Юрия Кончаковича стоять, которая, чуть ли не треть потеряв, сама с опаской на стены лезет, и совсем другое – свежим силам отпор дать, еще азартным. Как ни верти – дольше чем до полудня не выстоять.
Народ между тем расходился.
– Ты слышь-ка, – отстав от остальных, сотник Ядрила к воеводе приблизился несмело. – Ежели что не так сделал, прости пред смертью, Юрий Михалыч. А что я не трус – докажу. Ты уж поверь.
– Бог простит, – ответил спокойно Золото. – И ты меня прости, коли изобидел в чем.
– Бог простит, – повторил слова воеводы Ядрила и, повеселевший, тоже пошел со двора.
Его сторона самая тяжкая была. Ни оврага с ручьем, ни полноводной Хупты. Один ров, полузабитый трупами, да стена, будто ежик лесной, стрелами-иглами утыканная, – вот и вся опора. Да еще две сотни ратников, включая раненых. С таким количеством разве что первую волну степняков сил хватит отбить, вторую – уже навряд ли, а третью…
Заутреню поп местный, отец Варсонофий, по такому случаю рано отслужил. Кто хотел исповедаться, всех выслушал, всех причастил, а затем себя торопливо двумя перстами осенил,
– И за меня, отче, за меня-то уж не забудь. Хошь одному поганцу, но голову ссеки.
– Не сумлевайся, – деловито заверил священник. – Пока пяток не уложу – не угомонюсь.
Раньше его воевода со стен в три шеи гнал. Как увидит, невзирая на сан священнический, так отчехвостит, что аж не по себе становилось. Силен голос у здоровяка. Ныне же молчит Юрий Михалыч. Понимает, что обедню служить все едино не для кого будет. Покосился только разок, буркнул что-то себе под нос и дальше пошел. Но это ничего.
«Нынче бурчи – не бурчи, нет у тебя таких слов, чтоб меня со стены прогнать, – подумал отец Варсонофий. – Потому как сегодня не в храме, а именно на ней богу послужить всего сподручнее. Молитва, конечно, хорошо, но меч острый теперь больше в пору, даже если ты – служитель божий. Исус, конечно, сказал: „Не убий“, но это он погорячился. Посмотрел бы, что эти нехристи в городах русских вытворяют, так он для них непременно исключение сделал бы! Вот те крест, сделал бы».
И отец Варсонофий вдогон своим мыслям истово перекрестился.
«А что же это поганые не идут, – подумал недоуменно. – В эти часы они уж вовсю на стены лезут, а тут…»
Додумать же не успел, вздрогнув от дружного вздоха ратников, что соседями по стене были.
– Уходят, уходят, – шепоток побежал.
Отец Варсонофий не поверил поначалу, сам начал щуриться, в стан половецкий вглядываясь. Однако чуть погодя даже его слабые глаза узрели, что и впрямь уходят поганые.
– Всем на стенах оставаться, – прервал радостный шум громовой голос воеводы. – Лукавят нехристи. Не верю я им.
Послушались дружно, разом примолкли. Слово лишнее и то проронить опасались, боясь сглазить, спугнуть иродов. Возьмут, чего доброго, и правда назад повернут. Целый час прождали осажденные, пока наконец все до единого степняки не ушли через Малиновый овраг вдоль реки, держа путь строго на юг.
– Господь спас – не иначе! – восторженно заявил один из ратников, оглянувшись на священника в ожидании того, что тот подтвердит.
Отец Варсонофий вздохнул, крякнул сокрушенно. Он к тому времени поглавней причину их отступления, по реке плывущую, узрел. Ну и как тут быть, когда и лгать грех, но и разочаровывать не хочется?
– Без него, конечно, тоже не обошлось, – уклонился он от прямого ответа.
– Но и без ратей, кои нам в подмогу князь Константин прислал, тоже, – веско добавил воевода. – Да вон и они, – указал он в сторону Хупты, по которой легкокрылыми чайками одна за другой взрезали гладь воды русские ладьи.
– Одна, две, пять, девять, два десятка, – пробовал кто-то считать вслух, но на третьем сбился.
– Чьи вы, братцы?! – истошно заорал Ядрила.
В ответ с ладей вразнобой полетело:
– Костромичи! Ярославцы! С Углича! С Унжи!