От Москвы…
Шрифт:
В тот первый приезд мне казалось, что Пермь далеко, почти на краю земли. А на деле до края еще ехать и ехать – пять дней, шесть ночей.
В семьдесят девятом зимой стоял жесточайший мороз. Специальные команды дежурили в городе на конечных остановках троллейбусов, собирали пьяных – заснуть в такую погоду означало не проснуться. Троллейбусы скрипели шинами по жесткому, как песок, снегу, графит на штангах высекал из проводов желто-синие искры.
Теперь – лето. На мелкой станции за Пермью стоим пятнадцать минут. Пироги с картошкой, с капустой, блинчики с творогом. Бабки, тетки зарабатывают на жизнь, кто чем горазд.
– Сколько
– Хрен его знает, яичко купи.
Мы едем в ночь, зачем мне перед сном яичко?
Дедок идет по перрону, размахивает здоровенным копченым лещом, кричит:
– Акула! Акула!
Но и акулу не покупают.
Мелькает указатель на раздолбанной дороге: вперед – Морозы, налево – Луговая. Морозы семьдесят девятого мне не забыть.
Екатеринбург – Новосибирск
Утром первое, что бросается в глаза – домик с шиферной крышей, на которой вытравлено слово: «Продается». Кто его продает? Вряд ли новый хозяин станет тратить деньги и покрасит шифер. Будет жить, пока время и непогода не съедят надпись. Рядом – остовы трех сгоревших домов. Пожар – вечная трагедия деревянной Руси.
В одной из поздних сибирских летописей есть такой рассказ: воеводы Тобольска в семнадцатом веке послали царю грамоту, где, жалуясь на сильные пожары, уничтожающие город, испрашивали царского совета. «Некоторые говорили нам, что-де зверь-таракан в ушке своем из избы в избу уголек переносит, а посему как быть: студить избы на свирепом морозе и морить таракана, что сильно неудобно, или все это ложь». Ответ пришел через два года – столько скакали гонцы. Он был лаконичен: «Вольно вам, дуракам, других дураков слушать».
Что-то подсказывает мне: не были воеводы дураками, а лишь скоморошничали, жалуясь на оскудение после пожаров, наверняка добились списания оброка, который собрали сполна, невзирая на бедствие. Об этом, понятно, летопись молчит.
Сибирь всегда кормила центр, а перемещенные во время войны заводы помогли выстоять в войне. Нефть нашли сравнительно недавно, но она с лихвой заменила исчезающих соболей.
Новосибирск – Томь – Тайга – Мариинск
В соседнем вагоне едут десять поляков. В Варшаве купили путевки, агентство дало им гида – симпатичную переводчицу, Наталью из Львова, бывшую медсестру. Проработав десять лет в больнице, она сбежала в Польшу.
– Надоело за десять долларов трудиться. А тут еще муж разбился в автокатастрофе. Сыну шестнадцать, живет с дедом-бабкой, я учусь на менеджера по туризму. Снимаю комнатку у стариков-пенсионеров за 200 долларов в месяц.
Пока все отлично.
Пенсионеры из Лодзи и Варшавы, муж с женой из Гданьска, торгующие детской одеждой, пани Зося – колоритная толстушка-учительница литературы, гордо называющая себя писательницей, потому как пописывает рецензии в журнал. Потеснившись, они дали мне место на полке. Стараются вспомнить русские слова, что учили в школе.
Про прежнюю жизнь говорят с отвращением, но не питают зла к русским. Вспомнили Окуджаву: «Мы связаны, Агнешка, с тобой одной судьбою». Они любили его песни, как и мы.
– Сейчас снова возник интерес к русскому языку. Раньше в школах учили его из-под палки, поэтому в 90-е молодежь переориентировалась на английский. Теперь дети по собственному желанию снова учат русский.
– Что так?
– Бизнес,
Поляков манит Байкал. Десять дней они будут плавать на кораблике, поживут на острове Ольхон, потом поедут в иркутскую деревню, где осели их соотечественники – потомки поляков, сосланных за участие в восстании Косцюшко. В 1794 году, объявив себя генералиссимусом, этот народный вождь пошел на русские войска с пиками и косами. Исход был предрешен – оставшиеся в живых добрели до Сибири в кандалах.
– Чего ждете от встречи, панове?
– Не знаем. Но интересно.
Мариинск – Тайшет
– Байкал – это самое глубокое озеро в мире? – спрашивают меня голландцы в ресторане. Тот же вопрос задаст мне Марк, молодой англичанин-вегетарианец, решивший из романтических соображений пересечь континент. Едет в Улан-Батор к другу, с которым познакомился через Интернет.
Голландцы тоже клюнули на романтику. Один – усач, Лендрик называет его Буденным, другой, его брат со шкиперской бородкой, всю жизнь проработал водителем в Канаде, недавно вышел на пенсию и, чтобы совершить это путешествие, специально прилетел из-за океана. Еще четверо крепких старичков в их компании.
Один из них тычет пальцем в окно:
– Very cold in winter? Snow, no roads?
Киваю головой. У иностранцев Россия ассоциируется прежде всего с дорогой, с опасным продвижением сквозь тьму и метель к какому-нибудь очагу тепла и света. Понятно, в Голландии стоит закончиться одной деревне, как тут же начинается другая. Но ловлю себя на мысли: снег, метель, дорога, замерзающий в пути ямщик… не мы ли сами навязали им этот образ? Качается вагон, стучат колеса. Как же люди добирались сюда на лошадях? А пешком и в кандалах?
Голландцы целыми днями пьют пиво в вагоне-ресторане. Завтра им сходить. Иркутск – перевалочная станция, большая часть иностранцев делает здесь остановку, чтобы посмотреть Байкал. Отдохнув на турбазах, уезжают в Пекин. Они называют свое путешествие «кругосветкой». Если представить себе, откуда они слетаются в Москву, то они почти что и правы.
Тайшет – Нижнеудинск
Через купе от нашего едет одинокий парень. Накачанный, плечи бугристые, бицепсы, как у купца Калашникова, коротко подстриженная борода, майка тяжеловеса на лямках, забранные в пони-тэйл волосы, на золотой цепочке – резной черный крест в золотой оправе. Как бывший археолог отмечаю, что крест сделан «под шестнадцатый век». Знакомимся. Парень оказывается отцом Сергием из Ангарска, что под Иркутском. Несколько лет назад окончил семинарию Троице-Сергиевой лавры. Говорит, что мечтал бы служить в Ярославле или Ростове, куда ездил сейчас в отпуск.
– У нас один святой – Иннокентий Иркутский, а там – рака на раке, а какие храмы! Хоть бы раз послужить в таком, но постеснялся попросить. У меня и документ есть с печатью епископа, не стал тревожить – людей не знаю. Ходил, глазел, красота.
Отец Сергий рассуждает:
– Смертная казнь нужна. Отпевал как-то женщину, изнасиловали и убили, а двое детишек осталось. У нас же город – одни уголовники, кругом лагеря, папа мой до пенсии в охране прослужил. Ангарск – это всего-то 56 лет истории, две церкви. Моя – это перестроенный городской дом культуры. Но красивая, маковку поставили, купол.