От Москвы…
Шрифт:
Понимаю, почему его тянет в Ростов, в Ярославль. Бывал в Ангарске. Задолго до въезда в город начинаются мертвые леса: ветер несет ядовитый дым от химических заводов – деревья не выдерживают, засыхают. Люди живут. В советские времена беременных по справке переводили на «легкий труд», например из вредного цеха в секретарши.
– А переехали бы?
– Нет, нельзя, у себя поставлен, я тут нужнее. Но сложно, сложно служить.
Женился он рано, еще когда учился в семинарии.
– Взял с ребенком, по любви, родила мне еще одного. Потом подала на развод. Жениться мне больше нельзя. Хожу в спортзал, качаюсь. Правильно советовал один
На вид ему лет двадцать пять.
– Денег, конечно, маловато, но мне много не надо. Я вот рясу в портфеле спрятал. Зачем светиться? Не люблю. Лишнее это. Гордыни в нашей церкви много, богатства показного, грех, люди же смотрят.
Когда после учебы возвращался из Лавры, у меня в поезде случился инсульт. Но пережил, сейчас служу, не жалуюсь. Бабушки мне на дорогу собрали, на отпуск, спасибо им.
Ловлю себя на том, что не верю – бедный попик, качается в спортзале, похож на омоновца, едет в «СВ». А почему не верю? Устыдившись, молчу. Вспоминаются слова маркиза де Кюстина о том, что Сибирь – «плод немыслимых страданий, земля, населенная преступными негодяями и благородными героями, колония, без которой империя была бы неполной, как замок без подземелий». Жизнь в Ангарске, населенном освободившимися урками, – завидовать нечему. Словно прочитав мои мысли, отец Сергий добавляет:
– Ночью у нас ходить небезопасно. Пришлось тут как-то… Троих в отделение сдал, потом исповедовался.
Ломоносов, по воспоминаниям современников, тоже связал однажды троих напавших на него пьяных матросов одним ремнем и отвел в участок.
Нижнеудинск – Иркутск
Оставив отца Сергия, выскакиваю на очередной станции. Размять отекшую ногу, почитать вывески, купить мороженое. Наталья-переводчица подбегает, хвалится меховой шапкой.
– Красиво?
– Сногсшибательно.
– Чернобурка. Теперь меха снова вошли в моду. Купила две шапки за двести долларов. Одна такая в Варшаве стоит около трехсот пятидесяти. Продам одну – вторую оправдаю, еще и наварю. Нет, правда я – прелесть?
– Наталья, ты – прелесть.
Все уже сроднились. Как на подводной лодке в начале плавания. Только надоесть друг другу не успеем. Ей завтра сходить. Смотрю на шапку, радуюсь – все у нее получится, за десять долларов в месяц она больше работать не станет.
Иркутск – Улан-Удэ
А мы все едем, едем, и нет конца. Чуть-чуть сменились краски за окном – больше стало темно-зеленого, изменились и реки, текут по камням, неглубокие, холодные, быстрые и все – в Байкал. Озеро плоское, берег заставлен палатками и сильно загажен. Люди отдыхают – коптят небо кострами, играют в волейбол, рыбачат. Турбаз, похоже, здесь нет.
В 1665–1666 годах через озеро добирался до конечного пункта ссылки, в Дауры, протопоп Аввакум – первый российский политический заключенный, прошедший пешком почти всю Сибирь. Озеро тогда поразило его. Как и Гюряте Роговичу, оно показалось ему земным раем: плавали гуси и лебеди, «яко снег», вода озера была кристально чиста. «Осетры и таймени жирны гораздо, – нельзя жарить на сковороде: жир будет все». Русских тогда в этих местах было мало, избы соседствовали с юртами, уступая им в количестве.
На станциях все те же пирожки с картошкой. Манты появятся
На третий день начинаешь считать – сколько осталось? И вспоминается вычитанное в путевых заметках какого-то чужеземца: «Только сумасшедший иностранец захочет провести целую неделю в поезде, даже мягком, если это расстояние можно преодолеть на самолете за день, причем почти за ту же цену». Я не иностранец, а мой билет в «СВ» стоит вдвое дороже самолетного.
А впрочем, я, пожалуй, и иностранец. Я из Москвы, «с запада», как говорят здесь, в Сибири. Я бывал и на Байкале, и в Улан-Удэ, и в Чите, но проезжаю эти места, как в первый раз и, как японец в анекдоте, стою, уткнувшись в окно, шепчу: «Как много земли, как мало людей». Впрочем, до Советской власти много их тут никогда и не жило. Осваивать земли по-настоящему стали при СССР.
Неподалеку от Улан-Удэ в середине восьмидесятых бурят-краевед, возивший меня по республике, остановился у подножия длинной пологой сопки. Земля на ней была распахана, чахлые растеньица изнемогали от жаркого солнца.
– Что это?
– Кукуруза, приказ из Москвы.
– Так не хрущевские же времена.
Краевед пожал плечами:
– Приказ не обсуждается. А знаешь, сколько стоит ее посадить? Раньше, при царе буряты только отары по степи гоняли, теперь заставляют земледелием заниматься.
Потом он рассказал, как при установлении Советской власти тут обобществляли все, вплоть до куриц и жен. Потом, правда, признали перегиб – куриц и жен вернули назад.
Улан-Удэ – Чита
Начинаются сопки. Они покрыты лесом, как голова негра кудряшками.
– Тут были сильные пожары, – объясняет мужичок, что стоит рядом. Пятнадцать лет назад тут все горело. Теперь вырос молодой лес.
Опережая вопрос, попутчик замечает:
– Через две, ну, три недели вся эта красота кончится. В середине августа лист на березе начнет желтеть.
Мы едем в июле, в самый разгар лета, над травами летают пчелы, стрекозы, оводы, бабочки, все спешат урвать теплого солнца перед мокрой и ветреной осенью, перед холодной затяжной зимой. Хорошо все-таки, что сейчас лето, думаю я, заворачивая в купе к попутчику.
Попутчик – машинист маневрового тепловоза в Коломне. Перебрался из Забайкалья, из далекой Могочи, куда везет теперь по бесплатному билету двоих детей. Дети расставили в проходе армию солдатиков. Трое бельгийских ребятишек, едущих с родителями до Владивостока, воюют против них. Переговариваются жестами. Устав играть, бельгийская девочка начинает гладить русского мальчишку-карапуза по голове.
Машинист Егор оптимистичен.
– Получаю сорок тысяч. Много? По мне, так достаточно, но можно и больше. В кабине до плюс пятидесяти, о кондиционере и думать не смей. Мазут, соляра, а водители электровозов вообще работают как в аду – целыми днями среди магнитов. От ребят после смены лампочки зажигать можно. Наш брат, машинист, долго не живет – два-три года на пенсии и в землю. А бывает, и на работе умирают. Был тут у нас случай, сердце не выдержало.