Отбор для Слепого
Шрифт:
И он понимает, что я хочу большего, всего хочу… чтобы кожа к коже, чтобы глубоко внутри! И, по-моему, мы вздрагиваем синхронно. И медленно, с упоением, мои руки скользят по широким плечам а потом, с невероятным удовольствием, я запускаю пальцы в его чуть более длинные, чем должны быть, волосы на затылке. Как же он пахнет…
Я чувствую, как нетерпеливая рука пытается залезть под одежду, и почему-то дрожит, добравшись наконец, до груди. И она, рука эта, такая нежная, такая трепетная… Легонько, чуть касаясь, перекатывает между пальцами сосок. И
— Ва-анечка…
Он почему-то замирает. Потом медленно отодвигается, лишая меня своего жара, своей ласки, надежды… И говорит чужим хриплым голосом:
— Давид. Не Ванечка. Слышишь?
Я постепенно прихожу в себя. Мне больно и горько. Как могла я принять этого… этого человека за своего мужа? Как могла забыть, что не будет Ванечки больше никогда в моей жизни? В горле — комок и я знаю, что если заплачу сейчас мне станет легче, но держусь из последних сил — только не при нем. И стараюсь, чтобы голос звучал также, как и всегда:
— Давид, кто дал тебе право лапать меня?
— Ты.
— Что-о?
— Стонами своими, ответными поцелуями, возбуждением…
— Я думала, что со мной другой мужчина. Мне приснилось.
— Он — твой муж?
— Я не хочу рассказывать о нем ТЕБЕ. И никогда! Слышишь? Никогда больше не трогай меня! Я не хочу! Я не могу! — я не хотела кричать, помнила, что вокруг бойцы, знала, что, несмотря на броню, которая покрывает Мустанга, кое-что за пределами машины все-таки слышно, но голос непроизвольно срывался на верхние ноты.
— Да успокойся ты, ненормальная, не хочешь — не буду больше. Подумаешь, тоже мне сама невинность отыскалась! На вот, я тебе ужин принес. Чай еще не остыл.
Есть хотелось. Я не знала, что придётся ехать так далеко, поэтому из дому ничего с собой не взяла. У Пограничников покормили, но это было утром. А сейчас, судя по всему, дело идет к полуночи. Мясо с хлебом показались очень вкусными, а чай — ароматным и жутко сладким.
— Сахар? Откуда? — заговорила с ним сама, наблюдая, как он пытается нащупать рычаг, чтобы перевести кресло в горизонтальное положение.
— Хм, не спрашивай. И не требуй его завтра у нашего дежурного кашевара — не даст.
Свой отдал, что ли? Я смягчилась — настоящий чай с сахаром пить приходилось редко, это был дефицитный продукт. Да и, вообще, он ведь позаботился обо мне — вон, еду принес.
— Рычаг снизу под сиденьем, — потом, немного поразмыслив, добавила. — А в багажнике одеяло есть.
— Бери себе.
Понимая, что это уже — перебор, но почему-то испытывая перед ним какое-то необъяснимое чувство вины, я возразила:
— Оно большое, бери, хватит на двоих.
Он заметно встрепенулся и обрадованно заявил:
— Ну вот, сразу бы так! А-то "не трогай меня никогда"!
— Вот что ты за человек! Я без намеков! Просто холодно же очень ночью! Но если ты будешь приставать, то спи уж тогда так, без одеяла!
— А ну ладно! Как скажешь. Не хочешь — не надо.
Я обратила
… А вот ночью, наверное ближе к утру, когда в остывшей машине было так же холодно, как на улице, я проснулась внезапно от того, что Давид, шепотом матерясь, устраивается за моей спиной на МОЕМ сиденье и закутывает нас двоих одеялом, плотнее запихивая под мой бок его края.
Я хотела возразить, честно! Я думала о том, что нужно прогнать, обругать его. Я не знаю, почему не смогла.
А потом, когда талию обвила сильная рука, а лицо его уткнулось мне в волосы на затылке, когда стало не просто тепло, а как-то… уютно, словно в коконе и ещё… спокойно, как не было уже давно, тогда я решила, что если сделаю вид, что сплю, он подумает, что я ничего не заметила. Долго лежала без сна, наслаждаясь объятьями чужого мужчины, вдыхая его приятный запах, чувствуя всем телом, как жарко во сне он дышит мне в затылок… проклиная себя, предательницу, и не имея сил сбросить эту наглую руку.
И впервые за два года я спала крепко и без сновидений и проснулась вовсе не от очередного кошмара, а… вот же, сволочь, от легкого поцелуя в шею…
— Давид, отпусти, — и сама не услышала уверенности в своём собственном голосе. — Пожалуйста…
— Ага, сейчас, — пробормотал, продолжая прижиматься все также близко. — Просто затекло все тело, на одном боку знаешь как трудно спать… и не говори, что не звала меня к себе… ты так стучала зубами, что я заснуть не мог…
Я слушала. А смысл… ускользал. Просто он шептал, прижимаясь теплыми губами к моей шее сзади и от этого мне было жарко и волнительно, и от этого сладко ныло внизу живота…
24. Милана.
Никакого спокойствия, вопреки названию, препарат, введенный мне в вену, не принес — я все также волновалась и испытывала страх, глядя на высокого, крепкого, еще совсем не старого мужчину, который курил, сидя за небольшим столиком в углу комнаты.
— Расскажи, — попросила его.
Это было унизительно — просить о чем-то человека, выкравшего меня непонятно зачем; человека, которого ненавидел мой отец. Но я очень хотела знать, как будто чувствовала, что от его ответов сейчас зависит вся моя жизнь.
— Расскажу. Присаживайся, — он указал на стул рядом с собой. Приближаться к Земцову мне не хотелось, но и сопротивляться его вкрадчивому голосу, по непонятной для себя причине, я тоже не могла. — Курить не предлагаю, извини, это не соответствует цели твоего визита ко мне. Сейчас принесут поесть, потерпи.
— А какова же цель моего визита, могу я узнать? — я подумала о том, что мы с ним в помещении вдвоем, руки у меня развязаны, а комната всего лишь на втором этаже — я могу сейчас попытаться провести один из своих приёмов, тем более, что он в данный момент сидит, а я, как раз, стою, да еще и с развязанными руками, а потом выпрыгнуть в окно — а там, попробуйте еще поймайте!