Отбор для Слепого
Шрифт:
— Узнаешь, все узнаешь. Но предупреждаю, "Спокойствие", которое тебе вкололи — это не валерьянка вовсе, это — блокатор для твоих способностей. Ты, конечно, можешь попробовать сейчас то, о чем думаешь, но учти, что я тоже кое-что умею.
Как? Правда? Но откуда он узнал? Я попыталась призвать свою Силу, направить ее в кончики пальцев, и даже, с радостью, почувствовала знакомое покалывание в них, но оно накатывало небольшими волнами, и тут же исчезало. Звонцов понимающе качал головой:
— Да-да, я вижу, ты меня начинаешь понимать. Садись, рассказ будет долгим… В самом начале работы
Он внезапно замолчал и некоторое время сидел, уставившись в стену, пока пепел от тлеющей сигареты не упал на палец.
— Она была красавицей. Невероятной девушкой. И я отлично знал, что это — одна из ее уникальных способностей, это часть ее дара — нравиться людям, вызывать у них чувство любви, нежности к себе, желание защищать, быть рядом, и все равно не мог бороться со своими чувствами. И не хотел. Но она выбрала Платона. Я присутствовал при их первой встрече. До этого момента был уверен, что истории о любви с первого взгляда — это выдумки и обман. Но они… они не оставили мне ни малейшего шанса. Сам воздух, казалось, искрился, когда они были вместе.
Он снова замолчал. А я не смогла сдержаться:
— А ты решил, что твои чувства важнее, чем чьи бы то ни было и вмешался в их отношения?
— Я пытался, конечно, да. Но ведь были и другие… были более значимые, чем я, в нашей организации, люди. Все дело в том, что нам никак не удавалось создать такую вакцину, которая бы могла вызвать у простого человека, не наделенного какими-то сверхестественными способностями, появление особых качеств. А потом родилась ты, и оказалось, что у двоих испытуемых с огромной вероятностью на свет появляется ребенок, обладающий способностями обоих родителей.
В моей голове смешалось все, что он сейчас говорил. Я абсолютно ничего не понимала. Что же получается, мои родители — подопытные, обладающие уникальными способностями и, судя по всей предыдущей речи Земнцова, ими являются мой отец, которого я считала приемным и какая-то женщина, которую он безумно любил в молодости? Но зачем, зачем тогда отец обманывал меня? Почему не говорил правду? Хотя… он ведь никогда не говорил и обратного, того, что неродной мне. Именно такая фраза ни разу не звучала из его уст. Да, забрал меня, когда мне было три или четыре года из какой-то деревни, о чем я совершенно ничего не помнила. Но ведь любил он меня, как родную. Уж в этом я никогда не сомневалась. И способности мои… они же очень похожи на его собственные.
— Кто мои родители?
— Я вижу, что ты уже догадалась сама.
Он почему-то улыбался. Но не мне. Он смотрел в сторону двери. Я резко обернулась. В дверном приеме, небрежно опершись на стену, стоял красивый молодой человек, со сложенными на груди руками. Он, не отрываясь, смотрел на меня.
— Ну как, Егор? Нравится?
— Симпатичная. Но я бы не сказал, что она настолько прекрасна, как ты мне описывал.
— Возможно, я, глядя на нее, все-таки вижу перед собой ее мать — Елену. Ты даже не представляешь, насколько
Парень пожал плечами и сделал шаг в мою сторону, с интересом всматриваясь в мои глаза. А я подумала, что он, конечно, очень красив, но до Жени ему далеко, да он даже Давиду проигрывает, хоть и выглядит уверенным в своей собственной неотразимости. Он почему-то рассмеялся и неожиданно сказал:
— Поверь мне, скоро ты будешь думать обо мне совершенно противоположное. Очень скоро ты будешь считать меня центром своего мира и хозяином души, сердца… и чего там еще? Забудешь и о своих любовниках и о прошлой жизни.
Эти его слова испугали меня, хотя объяснений им я найти не могла.
— Я не понимаю… ты умеешь читать мысли?
— Хм, я много чего умею. И, отец, давай Я расскажу ей?
Отец? Это сын Земцова?
— Расскажи.
— Ты, конечно, понимаешь, что сейчас нет возможностей проводить исследования, подобные тем, что когда-то делал мой отец. А уникальные бойцы нужны не меньше, чем двадцать лет назад, а может, даже больше. И нам с отцом стоило невероятных усилий восстановить научную лабораторию и собрать там выживших учёных. У нас нет ни времени, ни средств на ошибку. Ты знаешь для чего подопытных отца заставляли рожать таких, как мы с тобой?
— Что? Ты тоже?
— Да. Я тоже. Мои настоящие родители были из той же группы испытуемых, что и твои. И они меня, также как и твои тебя, украли из лаборатории. Только твоему отцу удалось спрятать тебя и твою мать, а мои родители погибли, делая то же самое. И если бы не этот человек, — он с благодарностью и любовью посмотрел на Земцова. — В живых меня уже не было бы давно.
— Почему? Кто бы тебя убил? Да и зачем убивать ребенка? Ведь из нас получились бы в будущем уникальные воины?
— Как ты думаешь, что лучше — один воин с потрясающими качествами или тысяча со способностями, развитыми немного меньше?
— Смотря какой воин… Но для создания армии, наверное, тысяча.
— А что лучше, получить армию в перспективе лет так через пятьдесят или через год-два?
— Второе, естественно.
— Так вот, дети нужны были им вовсе не для того, чтобы растить и развивать их. Просто в крови, тканях младенцев, таких, как мы с тобой, содержится особое химическое вещество, соединение, на основе которого можно создать сыворотку. Эта сыворотка вызывает у взрослого человека, у самого среднего, простого даже, некие изменения в организме. Если в этот момент воздействовать на получившего сыворотку человека небольшой дозой радиации, то эффект усиливается в разы…
Он говорил и говорил, увлеченно, с горящими глазами, так, будто и не было сказано самого главного. Так, будто ни для него самого, ни для учёных, придумавших подобную жестокость, не было никакой беды в том, что для создания этой сыворотки изначально все-таки нужно убить человека, чьего-то ребенка, живого малыша! И я, глядя на него, начинала с ужасом понимать, зачем я здесь и почему им нужна именно я. Вцепившись побелевшими пальцами в стул, я, как заведенная, качала головой и не могла заставить себя остановиться.