Отбор для Слепого
Шрифт:
Я не слышу, как он расстегивает ремень на моих брюках, и только когда он начинает стягивать их, приподнимаюсь, чтобы помочь, и сама тянусь к нему, потому что хочу видеть и чувствовать его обнаженное тело. И мы вместе в четыре руки лихрадочно раздеваемся, целуясь, лаская друг друга, забыв обо всем на свете.
Я слышу, как где-то вдалеке, кажется, вовсе на другой планете, за дверью комнаты, проходит толпа людей, громко смеясь, топая и матерясь, вздрагиваю и инстинктивно пытаюсь закрыться. Но нетерпеливые руки, но жаркий шепот его, не позволяют:
— Никто не войдет, поверь мне. Возле двери стоит охрана.
— Женя… они что же…
Он садится на кровати, поставив голые ступни на пол. И говорит с улыбкой, но как-то обиженно, что ли:
— Милая моя, если для тебя это имеет значение, я готов подождать столько, сколько ты скажешь. Только вокруг меня всегда много народа. Придется тебе привыкать.
Я слышу его, конечно. Я даже понимаю смысл. Только не пытаюсь обдумать его слова или сочинить ответ. Не-ет, я рассматриваю повернутую ко мне мускулистую крепкую спину, широкие плечи, и не могу сдержаться — губы сами, без моего на то приказа, касаются шелковистой кожи. Он замирает. А я, напрочь забыв о каких-то там людях за дверью, прижимаюсь грудью к его спине, руки с наслаждением гладят его бока, живот и совершенно случайно касаются гладкого горячего члена. От неожиданности я дергаюсь, буквально от лица до пяток заливаясь краской, и пытаюсь отстраниться. Только поздно — он взвивается на кровати и, резко развернувшись ко мне, опрокидывает на кровать, под себя, накрывая своим телом. Я слышу, как он шепчет:
— Я старался… правда! Но это… выше моих сил… Забудь о них, пожалуйста! Забудь… сейчас…
О ком нужно забыть? Я тут же отбрасываю эти слова, тут же забываю о них. Потому что невозможно помнить что-то лишнее, когда Женины руки вдруг оказываются там, где никто никогда не трогал, где ноет, где влажно, где каждая клеточка молит о его прикосновении. Я беззвучно хватаю ртом прохладный воздух, но мне от него не холодно, нет! Мне очень жарко! И я, конечно, позволяю раскинуть мои ноги, легко пройтись между ними, раздвигая, раскрывая, лаская, трогая, скользя, касаясь и находя такое местечко, легкое прикосновение к которому заставляет меня стонать, вцепившись руками в одеяло, на котором лежу.
Очень скоро я понимаю, чувствую, что вот эти, подступающие и откатывающиеся тут же, волны вот-вот накроют меня, разобьют на осколки, и я откуда-то точно знаю, что в этот момент Женя обязательно должен быть со мной… во мне. Я тяну за влажные напряженные плечи на себя, шепчу ему, зову его, прошу… люблю его невозможно… невыносимо… и он подчиняется…
С жадностью наблюдаю, как он становится на колени между моих ног, как опускается на меня, накрывает собой, как его лицо приближается. И вот я уже могу целовать, гладить, ласкать его лицо. И делаю это, не задумываясь. Только сердце стучит, как сумасшедшее в предчувствии чего-то неизведанного, долгожданного, нужного нам обоим…
И боль, которую я испытываю нисколько не отрезвляет, наоборот, делает мои ощущения еще ярче, еще сильнее. Именно поэтому, когда он, чуть толкнувшись в мое тело, пытается отстраниться, я не позволяю — мне мало, мне он нужен весь! Вцепившись ногтями в упругие, твердые ягодицы, я сама толкаю его в себя. Он хрипит что-то неразборчивое, он стонет, он яростно, быстро, отрывисто двигается. И, чувствуя, как его рука скользит между нашими телами, догадываясь, куда именно она направляется, и понимая, что стоит ему только коснуться
— Я люблю тебя…
37. Пророк.
— Девочка моя… милая моя… любимая моя…
Почему-то эти слова, никогда и никому не произносимые мною раньше, сейчас сами рвутся и выплескиваются для нее — доверчиво жмущейся, то и дело прикасающейся губами к моей груди, на которую я уложил ее сам. Она молчит некоторое время, а потом приказывает:
— Еще!
Ах, еще! Нет, ну это же просто наглость — я бы хотел услышать нечто подобное в ответ! Сжимаю крепче, затягиваю на себя всю целиком и понимаю, что вот это, последнее, сделал все-таки зря… Потому что пять минут отдыха и я уже снова готов! Потому что с ней не так, иначе, чем всегда до этого… Потому что мне хорошо. Нет, мне замечательно, восхитительно рядом с ней!
И мозг, затуманенный чувствами, отмечает, что я неожиданно полон сил и ощущаю себя полностью отдохнувшим. А еще я улыбаюсь, против своей воли, вопреки мыслям о том, что нужно идти к Земцову — он вечно ждать не будет.
Но… не могу уйти. Особенно теперь, когда она замерла на мне сверху, когда ладошки поглаживают мою грудь, когда, раскинув ноги по обе стороны от моих бедер, она касается моего паха влажными складочками…
Я шумно сглатываю и подчиняюсь ей:
— Солнечная моя девочка, сладкая моя, красивая, чистая моя… ты устала, я знаю, — шепчу хриплым чужим голосом и понимаю, что, должно быть, я прав — если я чувствую себя отдохнувшим, здоровым и сильным, счастливым и любимым, значит, по главному закону физики — эта энергия, наполнившая меня, не могла взяться из ниоткуда, ее я "потянул" из Миланы. — Ты поспи немного, отдохни…
— А я и не устала совершенно, — насмешливый совершенно не сонный и абсолютно бодрый голосок раздается прямо у моего уха. — И не уговаривай! Я все твои уловки вижу насквозь — меня спать заставишь, а сам уйдешь!
Да-а, так бы мне, наверное, немного легче было уйти от тебя. Наверное, но далеко не факт. Я даже думать не желаю о том, что скоро придётся оторваться, расстаться, покинуть тебя — так я воспринимаю уход к Земцову на пару-тройку часов! И мне безумно нравится это моё странное состояние, эта наша словесная игра…
— А как же наши стражники, которые стоят у двери вот уже… час? Они больше тебя не смущают?
Ее губы вдруг обхватывают мочку уха, втягивают в рот. И когда она начинает посасывать, я забываю обо всем, и руки сами начинают путешествовать по гладкой коже ее спины. Я, конечно, забываю и свой вопрос, но она, чуть отодвинувшись, произносит горячим шепотом прямо в ухо:
— Я хочу смутиться еще разочек.
И я хохочу. Правда, только до того момента, как рука моей девочки ложится на мой вновь каменный член. О-о, я тоже хочу… и не раз!