Отчаяние
Шрифт:
— К тому же, — генерал перешел на полушепот, — к тому же, пусть джунгарские послы увидят, что мы можем решать дела Среднего жуза и без Абильмамбета с его султанами!
— Да, это правильно! — Хан Абулхаир впервые за весь день оживился. — С этим я и приехал к вам. Нельзя судьбу Среднего жуза целиком и полностью доверить Аблаю. Я не случайно так говорю. Хоть он и молод, но главным там уже становится Аблай!
Столы так и не убирались. С утра до вечера подносились к ним все новые и новые блюда и напитки. Где-то за деревьями играли трубы, стучал полковой барабан. Баи, чиновники — все вместе пили водку, разбавленную
Неплюев острым взглядом оглядел столы и поднял руку с полным бокалом. Наиболее трезвые зашикали.
— Господа!.. Заключительный бокал я поднимаю за здоровье всех сидящих и… гм… гм… отдыхающих здесь гостей!..
— Нестройные крики заглушили его тост:
— Ур-ра!.. Браво, браво!..
— Жасасын!.. Уррах!…
— Премного благодарны, ваше превосходство!
— Здоровья и счастья… Десять тысяч лет процветания!…
А на следующий день избранные люди были приглашены в губернаторскую палатку. Две недели шли сложные переговоры. Но главный вопрос заключался в признании факта присоединения казахских земель к Российской империи, которое должно быть получено от джунгарского контайчи.
Несколько дней ушло на выяснение запутанных отношений между Россией, Джунгарией и казахскими ханствами. Генерал Неплюев настойчиво добивался, чтобы все спорные вопросы между Джунгарией и казахскими жузами решались только через него.
— Мы приехали сюда для того, чтобы казахи заплатили нам ясак и дали аманатов, — сказали послы контайчи. — Они виноваты перед нами. В то время, как мы были заняты на границе с Китаем, казахи совершили на нас набеги!
— По законам Российской империи не позволено, чтобы подвластный нам народ платил ясак или отдавал аманатов на сторону! — твердо отвечал генерал Неплюев.
— Вопреки проискам и козням всех наших врагов, мы не допустим неповиновения нашей матушке-государыне, как клялись ей на Коране, — заявили в один голос от имени Младшего и Среднего жузов хан Абулхаир и Джаныбек-тархан. — А предыдущие наши набеги на джунгарские кочевья были лишь продолжением той многолетней войны, что затеял сам контайчи. Если же нет войны, то мы клянемся, что больше не будем нарушать мир, и присутствие при нашей клятве губернатора великой Российской империи вернее всех аманатов на свете!..
— Никогда казахские ханы не выполняют своих клятв, — упорно возражали послы контайчи. — Они уже не раз клялись нам в мире и дружбе!
— На этот раз от их имени говорю с вами я! — отрезал Неплюев.
— Тогда для продолжения переговоров мы просим вас направить людей к великому и ослепительному Галден-Церену, подобию солнца на земле! — сказали послы Кошку и Бурун.
Но они не сразу уехали, эти послы. Молча стояли они на пышной церемонии, наблюдая, как еще сто семьдесят восемь аксакалов, биев и батыров из всех трех казахских жузов клялись с хлебом у рта и Кораном над головой, что добровольно принимают подданство России вместе со всеми своими сородичами. При этом джунгарские послы косились на громадные русские пушки, стоявшие у кромки степи…
Генерал Неплюев в парадном мундире с аксельбантами и при всех орденах
Когда послы уехали, Неплюев призвал хана Абулхаира и его соседей — калмыцких ханов решать все вопросы лишь мирным путем и при содействии законных российских органов власти. Чтобы не отвратить и так обиженного хана Абулхаира от России, губернатор дал наконец ему позволение кочевать со своими аулами и табунами вдоль рек Илек и Берды. Казахам разрешалось оседать там на землях рядом с русскими мужиками, и это явилось большим облегчением для наиболее бедной части племен и родов. На этих землях вскоре и возродилось древнее казахское хлебопашество.
Хану Абулхаиру, кроме того, разрешалось днем и ночью въезжать в любую российскую крепость, а его самого и личную охрану впредь предписывалось на правах генерала обеспечивать «казенным хлебом». В степи властители поступали так со своими туленгутами, и хан вместо радости ощутил вдруг ледяной комок в горле.
Между калмыцкими и казахскими кочевьями проведена была очередная твердая граница по Жаику. Ни одной, ни другой стороне не разрешалось отныне переправляться на противоположную сторону реки. О плененных калмыках, проданных на хивинских и бухарских базарах, уже поздно было говорить, и губернатор лишь обещал похлопотать о них.
Таким образом, оказался довольным один лишь Джаныбек-батыр. После торжественного чтения указа царицы о присвоении ему высшего воинского звания первого тархана Киргиз-кайсацкой орды с последующей передачей этого звания по наследству, снова ударили пушки, ибо тархан империи был равнозначен генерал-фельдмаршалу. И сразу на разные голоса заговорили собравшиеся:
— Будь вечно счастлив, Джаныбек!
— О, как возвысил ты славу рода шакчак!
— Скакун твой
доскакал первым, Джаныбек, поэтому не забудь о нас, маленьких!
— Раз добился своего, Джаныбек, устрой же пир на все три жуза!
И седобородый Джаныбек-батыр, самый храбрый из тогдашних батыров, близко стоящих к хану Младшего жуза, много раз видевший смерть лицом к лицу, заплакал, как ребенок. Даже генерал Неплюев опешил от такого непосредственного проявления чувств. «Боже мой, они же просты и доверчивы, как дети, — подумал он. — Да, неплохой народ пришел в подданство к нашей государыне!»
Губернатор оглянулся. Только теперь он увидел, сколько вокруг озлобленных, рассерженных людей, ненавидевших удачливого Джаныбека.
Все же у Неплюева были веселые глаза. «Как и все дети, они еще завидуют друг другу до смерти. Такими людьми управлять — одно удовольствие. Захочешь наказать человека — награди его при всех!»
Перед отъездом гостей губернатор позвал к себе толмача Кудабая.
— Знаешь ли ты, милейший, о том, что Абулхаир давно уже ходатайствует о восстановлении древнего города Жамкента в низовье Сырдарьи. Или, как у вас говорят, Сейхундарьи…
— Да, слышал не раз, ваше превосходительство!