Отчаяние
Шрифт:
К этому времени Аблай пользовался уже огромной славой во всей Казахской степи и за ее пределами. Контайчи не ошибся, предрекая ему великую будущность. Отвага, ум и достойная стариков рассудительность содействовали тому, что, не имея ханского титула, Аблай обладал неограниченной властью в Среднем жузе и с ним считались везде, где звучала казахская речь. Лишь в одном ошибся многомудрый Галден-Церен: взяв себе в жены его сестру, Аблай тем не менее не стал прихвостнем контайчи, а вел самостоятельную политику. Какие бы колебания ни проходили в степи, острие этой политики всегда было направлено на освобождение из-под джунгарского ига.
И все
Накануне вечером приехал к нему знаменитый Бухар-жырау, которого Аблай знал с тех пор, когда был еще юношей по имени Абулмансур и, бежав из плена, скрывался от джунгар в прокопченной чабанской юрте вместе со старым рабом Оразом.
Тогда он и сказал Бухар-жырау, что принимает на себя имя своего кровавого деда Аблая.
— Ты хмур сегодня, мой жырау… — сказал Аблай. — Расскажи нам что-нибудь поучительное!…
— Для этого я и приехал. — Бухар-жырау многозначительно помолчал. — Пришла пора рассказать о предке твоем Есимхане. Я знаю, что ты чтишь это имя, султан, и мне хотелось бы, чтобы не повторял ты его ошибок…
— Мы слушаем тебя, жырау…
И жырау, несмотря на то что устал с дороги, начал рассказывать…
— Много забот свалилось на молодого Есим-хана после смерти Тауекеля. Прежде всего нужно было решить наболевший вопрос отношений с кашгарскими и бывшими моголистанскими вождями и султанами, которые грызлись между собой за оставленное ханом Абдрашитом наследство. При этом они претендовали на многие киргизские земли. Киргизские манапы, в свою очередь, разделились на сторонников родственной им Белой Орды и кашгарских сторонников. Неопытный Есим-хан не смог встать выше этой мелкой борьбы и увяз в ней. Только участившиеся нападения натравливаемых китайскими богдыханами джунгарских контайчи заставили объединиться мятежных манапов с Есим-ханом. Горячее дыхание китайского дракона уже чувствовалось и в Семиречье… Как было не раз раньше, джунгарские владыки думали, что опять казахи и киргизы рука об руку пойдут против восточных врагов.
А пока что, вмешавшись в кашгарскую междоусобицу, Есим-хан, по совету заинтересованных людей, решил поддержать одного из сыновей Абдрашита — правителя Шалыша и Турфана — хана Абдрахмана. Объяснилось формально это тем, что мать Абдрахмана была родом из местного казахского племени уйсунь, и он обычно выступал на стороне Белой Орды. Пять тысяч всадников выделил ему Есим-хан для помощи в его борьбе с другими наследниками Абдрашита. А во главе этого войска был поставлен Туяк-батыр.
На следующий день после торжеств в честь почившего хана Тауекеля молодой хан Есим приказал Туяк-батыру явиться к нему во дворец. Горячий и подвижный, с быстрыми карими глазами, Есим-хан был почти одного роста с великаном Туяком. Он самолично резким движением бросил батыру подушку, что было высшим выражением ханского благоволения, и тут же принялся
— Мы должны привлечь к своей груди уйсуней и все казахские роды Семиречья и Туркестана! — закончил он свое напутствие. — Поклянись, что выполнишь мою волю!
— Воля хана вдвойне священна, когда не расходится с волей людей, — спокойно ответил Туяк-батыр. — Но все мы — люди, и позволь твоему слуге высказать одно свое заветное желание.
— Говори, батыр!
— Вера в счастье — это челн, который проносит джигита через бурные и широкие жизненные реки. Когда сильна она, то и в сердце у джигита горит огонь храбрости, и конь джигита не спотыкается. А счастье мое целиком в ваших руках, мой повелитель-хан…
— Говори до конца батыр!
— Если вы снизошли до того, чтобы выслушивать сына рабыни, то я выскажусь до конца. Довольны ли вы моей службой в вашем войске? Равны ли мои дела ратным делам других воинов, какого бы высокого происхождения ни были они?!
— Клянусь Богом, вы с покойным братом всех превзошли в минувшей войне! — вскричал нетерпеливо хан Есим. — Только говори поскорее, батыр!
— Я услышал святые слова из ваших уст, мой хан. Вот моя рука и мое сердце. Отдайте мне в жены вашу невестку Акторгын!..
Молодой хан вздрогнул и покраснел, словно кто-то дал ему пощечину. Он даже отшатнулся от неожиданности:
— Эй… что ты там мелешь?!
— Вы Богом поклялись, что я не хуже других, мой хан!..
Смуглое лицо молодого хана стало чернее ночи. Он мотнул головой, словно дикий жеребец, на которого нежданно-негаданно набросили аркан. Разумеется, нет такого закона в степи, по которому вдова уходит в могилу вслед за умершим. И не останется навеки вдовой жена хана Тауекеля. Но она ведь ханская невеста. Можно ли допустить, чтобы она вышла замуж за сына рабыни. Весь мир станет говорить о таком несмываемом позоре!
— Акторгын, твоя невестка, мой хан, тоже умоляет тебя об этом! — сказал Туяк-батыр.
— Значит… значит, вы стакнулись еще до смерти моего высокого брата! — Есим-хан говорил теперь холодно, и глаза его смотрели куда-то вдаль. — Тогда вы будете наказаны в тройне!
— Это не так, мой хан!
— Молчи, раб!
Нет, не таким уж плохим и жестоким человеком был молодой хан Есим. Но неслыханной наглостью показалась ему просьба какого-то безродного батыра о том, чтобы породниться, хотя бы косвенно, с ним, потомственным тюре… И еще одно обстоятельство примешалось к его гневу. Дело в том, что молодой хан сам исподтишка посматривал на красавицу вдову, предвкушая разделить с ней ложе. Она была красавицей, его невестка, и он решил про себя взять ее по закону себе в жены, несмотря на разницу в возрасте. На десяток лет старше хана была Акторгын, но рядом с ней тусклыми пятнами казались все другие красавицы…
Бешено забился, зазвонил серебряный колокольчик в ханской руке. Вбежала стража.
— В зиндан его… Под землю!
Весть о том, что прославленного батыра и военачальника бросили в смрадный зиндан на черной площади позади ханского дворца, мигом облетела весь Туркестан. К вечеру об этом знали уже во всех прилегающих аулах, а через три дня про это говорила вся Казахская степь.
Акторгын заплетала свои чудные косы, когда вбежавший мальчик-слуга сообщил ей о том, что батыра Туяка повели в цепях на черную площадь. Она побледнела, схватившись за сердце, но тут же взяла себя в руки: