Отцы

Григорьев Евгений

— А почему вы, товарищ Сафонов, за всех говорите? У других что, голоса нет? А то — «мы, мы», а кто это «мы»? Конкретно?

Собрание напряглось. Белов сбоку коротко и одобрительно хихикнул.

Сафонов молчал. И тут чей-то голос четко выговорил:

— Мы — это мы!

— Кто? — Новиков метнул взгляд. — Кто?!

Поднялась одна рука.

Другая.

Сразу еще несколько.

И потянулись руки. Все! Как копья. Только один Сафонов сидел, сложив руки на груди и насмешливо рассматривал Новикова.

— Теперь

ясно? — выкрикнул чей-то насмешливый голос.

Новиков растерялся и не нашелся, что сказать.

— Ясно, — машинально повторил он и присел на стул.

И еще один человек не поднял руки — это была Таня. Она сидела в углу, съежившись и забившись, как маленький зверек.

Сосед справа, счастливый всеобщим братством, повернул к ней лицо.

— А ты чего спишь?

Но тут же вмешалась девушка.

— Оставь ее, Коля. Она не наша! Она с ним приехала.

— А-а… — протянул Коля, и разочарование, жалость и презрение отразились на его лице. — С ним!.. А-а…

И тут распахнулась дверь, вбежала растрепанная девушка.

— В клубе дерутся! — выкрикнула она.

Сафонов вскочил первым.

— Витя, Юра! — И кинулся к дверям.

Комната стремительно опустела.

Новиков взглянул на посеревшего Белова и ринулся к дверям за остальными.

Около клуба, длинного барака, увешанного плакатами, клубилась толпа, слышались крики и ругательства.

Новиков ворвался в помещение. Музыка еще играла, но танцы прекратились. У стены стоял парень с красной повязкой, с разбитым лицом, а двое других держали его за волосы и постукивали головой о стену.

— Теперь грамотный? Грамотный? — приговарил один из них.

Новиков кинулся вперед.

— Тихо! — закричал он.

Все посмотрели на него, и тут же сбоку вынырнул какой-то парень.

— А это кто такой шумный?

Новиков успел перехватить его руку, другой ударить в подбородок, и тот запрокинулся навзничь. Но тут же его сзади ударили по голове. Он упал. Его ударили ногой в бок. Он откатился, успел вскочить, прижимаясь к стене, смаху ударил в чью-то наглую физиономию — та провалилась. Заметил кастет, успел схватить руку и рванул ее на излом. Закричали страшным голосом.

Свет погас. Кричали. Потом принесли фонари. С улицы кричали:

— Мы еще встретимся с тобой, падло!

Фонарь высветил рубильник. Включили. Зажегся свет. Стали осматриваться. Новиков с удивлением увидел Таню.

— Ты здесь? — спросил он.

— Конечно.

Сафонов прижимал платком щеку. Платок был в крови.

— Железкой ударили, — объяснил он.

— Распустили вы шпану, — сказал Новиков.

— Есть немного, — Сафонов кивнул и улыбнулся. — А где ты драться научился?

— Где? — Новиков держался за голову. — Я же здесь вырос, а не за границей.

— Что

у тебя? — спросила Таня и достала платок.

Новиков поймал вопросительные взгляды.

— Журналистка из Москвы. Дронова, — представил он Таню.

Таня неуверенно улыбнулась.

На нее смотрели доброжелательно.

— На какой материал сразу вышли, — сказал Сафонов. — Вы от какой газеты?

— От журнала, — вмешался Новиков, — от молодежной редакции. Где я драться научился? — перевел он разговор. — В детдоме рос, на заводе вкалывал, на флоте четыре года, так что скучать не приходилось.

— И нам скучать не приходится, — сказал кто-то из ребят.

Все засмеялись. Всем уже нравился этот представитель из Москвы. Нравилось, что он такой: умел драться, умел говорить на «ты», нравилось, что он был в детдоме, был тоже работяга и служил на флоте — в общем, свой парень.

— Главное, — сказал Новиков упрямо, потирая голову, — это сроки. — Таня стояла рядом с Сафоновым, и тот что-то говорил ей, и она слушала и кивала, и улыбалась, и чем-то они были похожи. И оба молоды. — Сафонов, — окликнул его Новиков, — сроки, понял? Не для Белова и не для Гринберга, не для меня и не для дяди, а для комбината, для страны, для нас всех!

Сафонов улыбнулся и оглянулся на Таню. И та тоже улыбнулась, будто они были уже из одной компании.

— За нами, — сказал Сафонов, — дело не станет. Верно, ребята?

Все кивнули. И Таня тоже с ними.

— Ты приходи на собрание, — сказал Сафонов и улыбнулся даже несколько покровительственно, как младшему. — Послушаешь народ.

— Приду, — кивнул Новиков. Обнял за плечи Сафонова, сказал искренне: — Эх, ребята! Если на кого надеется Россия, Советская власть, так это на вас!

И никто из ребят не удивился.

Это была картина века. Они шли в темноте и пели «Марчука». Все свои ребята! И тут же в ночи светилась стройка и бухало, и ахало железо. И все было свое, все было сделано своими, вот этими руками. ГЭС. Величественная. Мощная. Знамение века.

Настало утро, и люди шли на работу — все одинаковы», в одинаковых телогрейках и робах, в касках, мимо одинаковых бараков. Они всешли водну сторону, как приливная волна, — на работу.

Новиков смотрел на них из окна Дома приезжих. Таня стояла рядом.

— Смотри, как они идут, — сказала она.

— Как?

— Красиво.

— Красиво.

— Хорошие ребята!

— Нормальные парни.

— Нет, — не согласилась она и засмеялась вспоминая. — Я видела, какой ты вчера был растерянный. Растерялся?

— Когда? — он недовольно покосился на нее.

И она счастливо рассмеялась.

— Когда они подняли руки. Все!

Он коротко посмотрел на нее.