Отец Горио
Шрифт:
— Разумеется, — ответил агент. — Этой кличкой он обязан своему счастью: он оставался цел и невредим во всех своих крайне дерзких предприятиях. Как видите, он человек опасный! По некоторым своим способностям это личность необыкновенная. Осуждение его на каторгу стало целым событием и создало ему огромный почет в его среде…
— Значит, он человек почтенный? — спросил Пуаре.
— В своем роде. Он добровольно принял на себя чужое преступление подлог, совершенный одним очень красивым юношей, его любимцем; это был молодой итальянец, заядлый игрок; позже он поступил на военную службу,
— Но если его превосходительство министр полиции убежден, что Вотрен это Обмани-смерть, зачем ему нужна я? — спросила мадмуазель Мишоно.
— Ах да, в самом деле, — сказал Пуаре, — если министр, как вы изволили нам сообщить, имеет некоторую уверенность…
— Уверенность — это не совсем точно: есть только подозрение. Вы сейчас поймете, в чем тут дело. Жак Коллен, по прозвищу Обмани-смерть, пользуется непререкаемым доверием трех каторжных тюрем, избравших его своим агентом и банкиром. Он много зарабатывает на делах такого рода — для них ведь требуется человек особой пробы.
— Ха-ха! Поняли, мадмуазель, этот каламбур? — спросил Пуаре. — Господин Гондюро назвал его человеком особой пробы, потому что он с клеймом.
— Мнимый Вотрен, — продолжал агент, — принимает от господ каторжников их капиталы, помещает в дела и хранит для передачи или самим каторжникам, если им удастся бежать с каторги, или их семьям, если каторжник оставил на этот случай завещание, или же их любовницам, по передаточному векселю на имя мнимого Вотрена.
— Их любовницам? Вы хотите сказать — женам, — заметил Пуаре.
— Нет, каторжники обычно имеют незаконных жен, у нас их называют сожительницами.
— Значит, они все находятся в сожительстве?
— Значит, так.
— Господину министру не подобало бы терпеть такие мерзости. Поскольку вы имеете честь бывать у его превосходительства и, как мне кажется, обладаете человеколюбивыми понятиями, вам следовало бы осведомить его относительно безнравственности этих людей; ведь это очень дурной пример для общества.
— Но правительство сажает их в тюрьму не для того, чтобы показывать как образец всех добродетелей.
— Это справедливо. Однако разрешите…
— Дайте же, дружочек, сказать господину Гондюро, — вмешалась мадмуазель Мишоно.
— Понимаете, мадмуазель, — продолжал Гондюро, — правительство может выиграть очень много, наложив руку на беззаконную кассу, — по слухам, она содержит весьма крупную сумму. Обмани-смерть сосредоточил у себя значительные ценности, укрывая деньги не только некоторых своих товарищей, но и сообщества «Десяти тысяч»…
— Десяти тысяч воров! — испуганно воскликнул Пуаре.
— Нет, сообщество «Десяти тысяч» — это организация воров высокой марки, людей широкого размаха, они не путаются в дела, где добыча дает меньше десяти тысяч франков. В это сообщество входит народ самый отборный — из тех молодчиков, которых мы отправляем прямо в Высший уголовный суд. Они изучили Уложение о наказаниях и, даже если пойманы с поличным, никогда не дадут повода подвести их под статью о смертной казни. Коллен — их доверенное лицо, их советчик. Благодаря огромным средствам этот человек создал свою собственную полицию, обширные связи,
— А почему Обмани-смерть не сбежал с кассой? — спросила мадмуазель Мишоно.
— О, куда бы он ни поехал, за ним следом отправят человека с наказом убить его, если он обокрадет каторгу. Кроме того, похитить кассу не так легко, как похитить барышню из хорошей семьи. Впрочем, Коллен — молодчина, он неспособен на такую штуку, он сам себя считал бы опозоренным.
— Вы правы, — подтвердил Пуаре, — он был бы совершенно опозорен.
— Все это не объясняет нам, отчего вы просто-напросто не арестуете его, — заметила мадмуазель Мишоно.
— Хорошо, я вам отвечу… (Только одно, — шепнул он ей на ухо, — не давайте вашему кавалеру прерывать меня, а то мы никогда не кончим. Этому старику надо стать очень богатым, чтобы его слушали.) Когда Обмани-смерть прибыл сюда, он надел на себя личину порядочного человека, превратился в почтенного парижского горожанина и устроился в незаметном пансионе. Это тонкая бестия, его никогда не застать врасплох. Словом, Вотрен человек крупный и дела ведет крупные.
— Вполне естественно, — сказал Пуаре самому себе.
— Ну, а вдруг выйдет ошибка и арестуют настоящего Вотрена? Министру не хочется, чтобы на него обрушились коммерческий мир Парижа и общественное мнение. У префекта полиции есть враги, и он сидит, как на тычке. В случае провала все, кто метит на его место, воспользуются тявканьем и рычанием либералов, чтобы спихнуть его. Тут надо действовать, как в деле Коньяра, самозванного графа де Сент-Элен, — ведь окажись он настоящим графом де Сент-Элен, нам бы непоздоровилось. Вот почему нужна проверка!
— Так, значит, вам нужна хорошенькая женщина! — подхватила мадмуазель Мишоно.
— Нет, он женщину к себе и не подпустит. Скажу вам по секрету: Обмани-смерть не любит женщин.
— Тогда я себе не представляю, что пользы от меня для такой проверки, если, предположим, я соглашусь на это за две тысячи.
— Проще простого, — ответил незнакомец. — Я вас снабжу флакончиком с жидкостью: она имеет свойство вызывать прилив крови к голове, похожий на удар, но совершенно безопасный. Это снадобье можно примешать к кофе или к вину, как хотите. Лишь только оно окажет действие, вы сейчас же перенесете молодчика на кровать, разденете, будто бы для того, не грозит ли ему смерть. А как только вы останетесь при нем одна, шлепните его ладонью по плечу раз! и вы увидите, проступит на нем клеймо иль нет.