Отец Горио
Шрифт:
— Хоть бы нам удалось повидать его, хоть бы я могла поговорить с ним и передать ему прощальное письмо его жены! — снова начала вдова интендантского комиссара. — Я не рискнула послать письмо по почте; он знает мой почерк.
— О женщины невинные, несчастные, гонимые, — воскликнул Вотрен, перебив ее, — до чего же вы дошли! На-днях я займусь вашими делами, и все пойдет на лад.
— О господин Вотрен, — обратилась к нему Викторина, бросая на него влажный и горячий взор, не возмутивший, впрочем, спокойствия Вотрена, — если у вас окажется возможность повидать моего отца,
— «Объехал я весь белый свет…» — иронически пропел Вотрен.
В этот момент спустились вниз Пуаре, мадмуазель Мишоно и Горио, вероятно привлеченные запахом подливки, которую готовила Сильвия к остаткам баранины. Когда нахлебники, приветствуя друг друга, сели за стол, пробило десять часов, и с улицы послышались шаги студента.
— Вот и хорошо, господин Эжен; сегодня вы позавтракаете со всеми вместе, — сказала Сильвия.
Студент поздоровался с присутствующими и сел рядом с папашей Горио.
— Со мной случилось удивительное приключение, — сказал он, наложив себе вдоволь баранины и отрезая кусок хлеба, причем г-жа Воке, как и всегда, прикинула на глаз весь этого куска.
— Приключение?! — воскликнул Пуаре.
— Так чему же вы дивитесь, старая шляпа? — сказал Вотрен, обращаясь к Пуаре. — Господин Эжен создан для приключений.
Мадмуазель Тайфер робко взглянула на юного студента.
— Расскажите же нам о вашем приключении, — попросила г-жа Воке.
— Вчера я был на балу у своей родственницы, виконтессы де Босеан, в ее великолепном особняке, где комнаты обиты шелком. Короче говоря, она устроила нам роскошный праздник, на котором я веселился, как король…
— лек, — добавил Вотрен, прерывая его речь.
— Что вы этим хотите сказать? — вспыхнул Эжен.
— Я говорю — королек, потому что королькам живется гораздо веселее, чем королям.
— Да, это верно, — заметил «д'aкальщик» Пуаре, — я бы скорей предпочел быть этой беззаботной птичкой, чем королем, потому что…
— На этом балу, — продолжал студент, обрывая Пуаре, — я танцовал с одной из первых красавиц, восхитительной графиней, самым прелестным созданием, какое когда-либо встречал. Цветы персика красовались у нее на голове, сбоку был приколот изумительный букет живых, благоухающих цветов. Да что там! Разве женщина, одухотворенная танцем, поддается описанию? — надо ее видеть! И вот сегодня, около девяти часов утра, я встретил эту божественную графиню; она шла пешком по улице де-Грэ. О, как забилось мое сердце, я вообразил, что…
— …что она шла сюда, — продолжал Вотрен, окинув студента глубоким взглядом. — А всего верней шла она к дядюшке Гобсеку, к ростовщику. Если вы когда-нибудь копнете в сердце парижской женщины, то раньше вы найдете там ростовщика, а потом уже любовника. Вашу графиню зовут Анастази де Ресто, и живет она на Гельдерской улице.
При этом имени студент пристально взглянул на Вотрена. Папаша Горио резко вскинул голову и устремил на обоих собеседников живой и тревожный взор, поразивший всех.
— Кристоф
— Я угадал, — сказал Вотрен на ухо г-же Воке.
Горио ел машинально, не разбирая, что он ест. Никогда не казался он до такой степени бестолковым и поглощенным своей заботой, как в этот раз.
— Господин Вотрен, какой бес назвал вам ее имя? — спросил Эжен.
— Ага! Вот оно что! Папаша-то Горио знает его отлично! Почему же не знать и мне?!
— Господин Горио! — окликнул его студент.
— А? Что? Так вчера она была очень красива? — спросил бедняга старик.
— Кто?
— Госпожа де Ресто.
— Взгляните на старого скрягу, как разгорелись у него глаза! — сказала Вотрену г-жа Воке.
— Уж не ее ли он содержит? — шепнула студенту мадмуазель Мишоно.
— О да! Она была бесподобно хороша, — продолжал Эжен, на которого жадно смотрел папаша Горио. — Не будь самой госпожи де Босеан, моя божественная графиня была бы царицей бала, молодые люди только и смотрели, что на нее, я оказался двенадцатым в ее списке кавалеров; она была занята во всех контрдансах. Все остальные женщины бесились. Если кто был вчера счастлив, так это она. Совершенно правильно говорят, что нет ничего красивее фрегата под всеми парусами, лошади на галопе и женщины, когда она танцует.
— Вчера — наверху счастья, у герцогини, а утром — на последней ступени бедствия, у ростовщика: вот вам парижанка! — сказал Вотрен. — Когда мужья не в состоянии поддерживать их необузданную роскошь, жены торгуют собой. А если не умеют продаваться, распотрошат родную мать, лишь бы найти, чем блеснуть. Словом, готовы на все что угодно. Старо, как мир!
Лицо папаши Горио, сиявшее, как солнце в ясный день, пока он слушал Растиньяка, сразу омрачилось при этом жестоком замечании Вотрена.
— Ну, а где же ваше приключение? — спросила г-жа Воке. — Вы разговаривали с ней? Спрашивали, не собирается ли она изучать право?
— Она не видела меня, — ответил Эжен. — Но встретить одну из самых красивых парижанок на улице де-Грэ в девять часов утра, если она, наверно, вернулась с бала в два часа ночи, разве это не странно? Только в Париже и возможны такого рода приключения.
— Ну-ну! Бывают позабавнее! — воскликнул Вотрен.
Мадмуазель Тайфер была так поглощена предстоящим свиданием с отцом, что еле слушала. Г-жа Кутюр подала ей знак, чтобы она встала из-за стола и шла одеваться. Когда обе дамы вышли, папаша Горио последовал их примеру.
— Ну что! Видали? — сказала г-жа Воке Вотрену и остальным пансионерам. — Ясно, что он разорился на подобных женщин.
— Меня не уверят никогда, что красавица графиня де Ресто принадлежит папаше Горио! — воскликнул студент.
— Да мы и не стремимся вас уверить, — перебил его Вотрен. — Вы еще слишком молоды, чтобы знать хорошо Париж; но когда-нибудь вы узнаете, что в нем встречаются, как мы их называем, одержимые страстями.
При этих словах мадмуазель Мишоно насторожилась и бросила на Вотрена понимающий взгляд. Ни дать ни взять — полковая лошадь, услышавшая звук трубы.