Отец
Шрифт:
— Поллитровка — и, как часы, заработает, — сказал Никитич. — Есть у меня человек. Ма-а-астер.
Альфред Степанович призадумался, вытирая руки чистой тряпицей. Вдруг он, словно догадавшись о чем-то, принялся быстро собирать инструмент.
— Ох, и развелось же этих поллитровщиков. А ты, Никитич, вроде бригадира у них… К черту! — Учитель выпрямился в рост. — Леонид Петрович! Я вижу: у вас опять излишний запас скоропортящихся продуктов?
— Собственно, как раз на ужин и утром на завтрак.
— Будем ужинать. — Альфред Степанович запер замок на рундуке и, выбравшись из лодки,
Никитич услужливо подхватил «авоськи» Бутурлина.
— Ко мне в рубку?
— Именно туда, — ответил Бутурлин.
«Чудаки-романтики», — подумал Анатолий, переходя с мостков в «Лебедушку».
Солнце ушло за горы. Протока между берегом и Разбойным островом потемнела, и все на воде и на берегу стало затихать. Ушли от складов последние грузовики с зубрами на капотах моторов. Раскатывавший по берегу паровозик «кукушка» тоже куда-то удалился на ночь. Замолкли транспортеры, выбрав до последнего из огромной баржи бумажные мешки с цементом. К барже, высоко поднявшейся над водой, прилепился буксир и сонно сипел кудрявой струйкой пара. На пляже острова гомонили купальщики, по протоке рыскали трескучие моторки, но и эти звуки стали словно приглушенными. Совсем стих ветерок, и духота сгустилась. За день солнце нещадно накалило всю округу, и вечерней прохлады не было над приторно пахнувшей нефтью водой.
Вернувшись на базу, Альфред Степанович подошел к лодке.
— Ну что загрустил? Пойдем-ка, брат, заправимся…
Анатолий взялся за свой мешок.
— Не тронь пока, — остановил его Альфред Степанович. — На рыбалке, знаешь ли, обычай: все харчи в общий котел. Пойдем, окажем честь стряпне супруги Леонида Петровича.
«Рубка» вахтера Никитича была тесной каморкой, освещенной тусклой лампочкой. На маленький стол, выдвинутый на середину, Бутурлин выложил свои припасы. Анатолию он протянул большой пирог и две котлеты.
— А мы по чарочке. — Леонид Петрович из зеленого пластмассового стаканчика вынул еще два поменьше и поставил на стол бутылку «Столичной». — Командуйте, Альфред Степанович.
Никитич съежился и потер руки. Анатолий уселся на порог, поставив кружку с чаем и положив еду на подстеленную на пол газету. Альфред Степанович разлил водку.
Плотно закусив после первого стаканчика, Альфред Степанович полез было в карман за папиросами.
— Тьфу, черт, — сказал он виновато и взял бутылку. — По второй?
— Можно, — согласился Никитич.
Альфред Степанович налил в стаканчики и передал бутылку Бутурлину.
— И хватит, — сказал он. — А это уберите, Леонид Петрович.
Никитич выпил, закусил зеленым луком и закурил: он мстил за убранную недопитой бутылку. Пожалели еще стаканчик старику, так вот же вам: небось, после ужина вот как покурить хочется? Попросите, может, по папиросочке? Но инженер и учитель поняли провокационную уловку и лишь обменялись взглядами, выражавшими презрение к соблазну.
Убрали со стола и сходили в лодку за одеялами. Инженер и учитель как будто смертельно захотели спать. «Это они курево стараются забыть — вот и спешат на боковую», — догадался Анатолий.
Альфред Степанович устроился на узкой
С берега доносился вой трамваев. На самоходной барже играла радиола. Вахтер сидел снаружи каморки, курил и кашлял. Под настилом базы тихо плескалась Волга.
Вскоре послышалось шлепанье колесных плиц какого-то судна. Этот шум, нарастая, приближался. И вдруг раздался гудок такой силы, что вся каморка наполнилась гулом, как гитара, у которой рванули разом все струны.
— От же чертушка, — рассердился Альфред Степанович. — А я только задремал.
— Ладно, простим ему, — Откликнулся Бутурлин. — Уж больно голос красив. Бархат.
Судно прошло, и база заколыхалась на волне.
— Толя, спишь? — спросил Альфред Степанович.
— Да нет еще.
— Сочинение ты, брат, на экзамене правильное написал.
— Это по школьным понятиям.
— А я думал, ты свои собственные понятия излагал тогда, — пробормотал Альфред Степанович.
От стенки, где улегся Леонид Петрович, послышался тонкий посвист носом.
— Тоже мне соловей, — проворчал Альфред Степанович. — Теперь на всю ночь завел.
Прошло еще немного времени, и сам Альфред Степанович всхрапнул затяжно, с рокотом и, уж дав себе волю, пошел храпеть вовсю.
«Вот уже действительно чудаки-романтики. И что за удовольствие спать на голых досках, ужинать в этой каморке со стариком-вахтером? А может, это и есть уже рыбалка? — Анатолий пожалел о своей раскладушке. — Тоже в робинзоны захотел поиграть. А не все ли равно, как прожить до сентября; тут не то что на рыбалку, а куда угодно махнешь, лишь бы время убить. А что ж, Бутурлин с Альфредом Степановичем тоже время убивают?»
IV
Когда Анатолий проснулся, Альфреда Степановича на лавке не было, Бутурлин еще мертвецки спал. В окно бил густой багряный свет; дверь была открыта, и каморка полнилась утренней речной свежестью.
Буксир все так же парил тонкой струйкой, и на его корме какая-то заботливая женщина из команды чистила картошку. Солнце, как оранжевый желток, выплеснутый на сковородку, дрожало и колыхалось над Разбойным островом, силясь принять очертания правильного круга. Жемчужная вода в протоке казалась сплошь покрытой гигантским и толстым стеклом. Все на берегу и на воде пока еще молчало. Вернулся на рельсы паровозик «кукушка» и, пришипившись пока, стоял готовый вот-вот крикнуть горластым петухом и тем сотворить великую побудку грузовым кранам, транспортерам, складам, баржам — всему тому, что портит вид города с реки, но без чего большой город жить не может.
Альфред Степанович уже колдовал над мотором. Когда Анатолий вышел из каморки, учитель как раз рванул пусковой ремень. Мотор рассыпал над тихой водой оглушительный треск.
«Лебедушка», уткнувшись носом в мостки и бурля воду винтом, виляла, как сазан на кукане, будто рвалась в волжские просторы; над ней распластался клочок сизого бензинового дыма.
Из фанерной халабуды на большой моторке, стоявшей рядом с «Креолкой», вылез заспанный Никитич. Альфред Степанович заглушил мотор и в наступившей тишине отчетливо сказал: