Отец
Шрифт:
Он шел быстро, вернее, старался идти быстро, но продвигался по проходу медленно, а спина его горбилась устало, это ясно видел Дмитрий. «Смена только началась, а у старика силы нету, — страдальчески подумал он, провожая глазами сутулую фигуру отца. — А впереди еще целая неделя такого труда».
Александр Николаевич затерялся между станками, а Дмитрий Александрович с недоумением взглянул на Женю, он не знал, ждать ли ему отца. Женя сузившимися глазами смотрела туда, куда ушел Александр Николаевич; одной рукой поддерживая воротник пальто у горла, она потянула Дмитрия за рукав.
Женя наскоро показала
— Вы поняли? — крикнула Женя, бросая на спинку стула пальто. — Вы поняли, почему Александр Николаевич убежал от нас?
— Да, я, кажется, понял, — ответил Дмитрий, опускаясь в деревянное редакторское кресло.
— Вот-вот. — Женя прошлась по комнате, поправляя волосы. — Мы часто называем наш рабочий класс героическим, называем и мало думаем, что это означает. Героическое для нас — это подвиги на стройках, рекорды обработки металла или скоростные плавки… А вот всю жизнь, каждый день, каждый час, до самой старости делать и делать миллионы однообразных шариков? — Женя села на край стола и посмотрела на Дмитрия в упор. — Да разве вы, человек одной из самых романтических профессий, поймете это!..
— Что вы знаете о профессии моряка, — невольно резко ответил Дмитрий. — Для вас, скажем, боевой поход подводной лодки — романтика. А люди месяцами дневного света не видят; качка, холод и сырость, и все-то время у каждого перед глазами только и есть, что какой-нибудь маховик, к которому он приставлен…
— Александр Николаевич налаживал станок. Вы видели тяжелые чугунные диски? Это ими обрабатываются шарики. Их нужно сменить в станке. Александр Николаевич должен налаживать станки хорошо и быстро. А он стар уже. Комсомольцы цеха сговорились было помогать ему, а он их стал гонять от себя, — Женя вдруг увидела, что при ее последних словах Дмитрий совсем помрачнел, и испугалась: она коснулась той стороны жизни семьи Поройковых, о которой ей судить было нельзя. — Ну, а… как наш завод? Интересно вам было?
— Завод контрастов. В глаза сразу бросается провинциализм. Ну хотя бы вот как работает отец… Сколько у вас грязных рабочих мест, даже целых участков. А гарь? По всему видно: старый, запущенный, некультурный завод. — Дмитрий, сознавая, что неправ, стал почему-то говорить то, что совсем не соответствовало тем мыслям, которые у него рождались, когда он проходил цехами. Он разозлился на Женю. Подумаешь, пережила красивая барышня небольшую драму и вот, пригретая его семьей, только-только начиная входить в настоящую жизнь, вообразила, что уже вправе вмешиваться в такие человеческие дела, в которых могут разобраться сами только те, кого эти дела касаются.
— Очень нелестно вы отозвались о нашем заводе, — с огорчением заговорила Женя. — А знаете ли вы, что в войну завод фашисты бомбили и на заводе люди гибли? Завод орденом не зря награжден. А потом стране потребовалось множество подшипников, и завод их давал и дает все больше и больше. Провинциализм! Старость! Завод никогда не будет выглядеть этаким мужчиной вроде вас, вполне зрелым и моложавым. Завод спроектирован и построен на основе требований уровня техники больше чем пятнадцатилетней давности. И вот планировка
— Но у вас на заводе план, выполнение плана поточнее инспекторской проверки все покажет.
— Да, только это не так парадно, как во флоте. Наши достижения — это миллионы подшипников в скромных упаковочных ящиках, которые едут в вагонах, плывут в трюмах кораблей, летят на самолетах во все концы страны и света.
— И у трудового люда есть праздники. Торжественные митинги, посвященные выполнению планов, вручение знамен, премий — это тоже парадность. А ей предшествует борьба за план; это тоже захватывающе; тоже романтика!..
— Верно, но иногда эта романтика оказывается просто штурмовщиной, которую мы не любим, а лишь скрепя сердце терпим…
— А я помню, как, бывало, гордый идешь домой после недели, которую отгрохал каждый день по две смены.
— Гордый? Не учился, не занимался спортом, не читал книжек. Чем же гордиться? Нет, штурмовщина — это наше зло… Ах, да что с вами говорить. Пойдемте домой. Я сегодня все равно уже не работник.
— Да, пойдемте домой. В конце концов я всего лишь отпускник и экскурсант.
XV
Будни в семье Поройковых проходили размеренно.
Александр Николаевич работал в ночных сменах. Спал он вместе с Дмитрием в маленькой комнате: тут по утрам ничто не нарушало покоя старика. Дмитрий просыпался рано. Лежа в постели, он слышал, как уходила на работу Марина, как после нее по квартире начинала шаркать Варвара Константиновна и как поднимались Анатолий и Алеша. Тогда тихонько вставал и выходил из спаленки и Дмитрий.
— Куда опять в такую рань, — всякий раз упрекала его мать.
— По-морскому, мама.
Мать в этот час была молчалива и вся погружена в заботы о наступавшем дне. Дмитрий брился, выпивал в кухне свои два стакана чаю и шел в большую комнату, где мальчики уже сидели за уроками. Там он тихо включал репродуктор и слушал утреннее радио.
Через некоторое время в комнате появлялась Варвара Константиновна и доставала из комода свою сумку. Когда-то это была модная лаковая сумка. Теперь же лак с нее облез, запор из двух латунных шариков на проволочных ножках не запирался, но сумка по-прежнему служила семейной кассой. Для Дмитрия же она стала одним из тех старых предметов, сохранившихся в доме, с которыми связывались милые воспоминания.
Варвара Константиновна медленно отсчитывала деньги и уходила в магазин или на базар, а Дмитрий оставался со школьниками.
Алеша был прост и ласков с ним. Анатолий же относился к старшему брату холодновато. Это задевало Дмитрия и заставляло искать пути сближения. Впрочем, Анатолий держался суховато со всеми в семье. Парень весной сдавал экзамены на аттестат зрелости. Учился он старательно, и домашние задания отнимали у него все свободное время; даже подаренный Дмитрием фотоаппарат лежал в комоде и совсем его не смущал.