Отец
Шрифт:
— Наверное, в школе тебя кандидатом на золотую медаль считают? — спросил его однажды Дмитрий. Они были в комнате одни: Алешка отправился в булочную за хлебом.
Анатолий вопросительно посмотрел на брата исподлобья.
— Я смотрю, ты так стараешься.
— Стараюсь, но не для того. Медаль мне и не светит.
— Что ж так?
— Сочинения больше чем на четверки не получаются. Эмоциональности нету.
— Не понимаю. Объясни.
— Ну как я тебе объясню. — Анатолий сел прямо и устало опустил руки. — Требуется в сочинение вкладывать как можно больше высоких чувств… Недавно по
— Но неужели ты, когда читал роман, не испытывал больших чувств?
— Мы не о романе говорим. Роман написал настоящий писатель… А за сочинения пятерки у нас Томка Светлова получает.
— Ну, и какие же у нее достоинства отмечены?
— А вот какие. — Анатолий патетически-насмешливо продекламировал: — «С образом Олега Кошевого в сердце я вступила в комсомол, и подвиг молодогвардейцев будет моим знаменем на всю жизнь».
— И что же ты тут осуждаешь?
— Это Томка-то с образом Кошевого всю жизнь проживет?! Только и знает, что в белом фартучке да с бантами в косах красоваться. То в хору на разных смотрах, то стихи декламирует. Словом, эстетическое воспитание.
— Постой, постой. Какая это Томка, уж не та ли, которая к тебе приходила? — остановил Анатолия Дмитрий, вспомнив очень хорошенькую и очень вежливую девочку, приходившую к Поройковым. Анатолий тогда растолковывал ей задачи с мальчишеской напускной грубостью. — Ты несправедлив к ней.
Анатолий покраснел. Дмитрий дипломатично отошел к окну.
— Ах, да! Ты видел Томку! — после паузы саркастически заговорил Анатолий. — Идеал десятиклассницы! Она-то действительно бьет на золотую медаль и обязательно получит. А почему она ко мне пришла насчет алгебры? Пропорхала неделю по смотрам самодеятельности в белом фартучке. Подумай только: от нашего поселка до консерватории ездить каждый вечер! Она ездит, а мама ей фартуки стирает. А почему? Честь школы отстаивает. Для золотой медали это тоже нужно.
— Толька, ты критикан! Медали учреждены, видимо, для того, чтобы за них бороться. Тамара стремится с медалью окончить школу, и она молодец.
— Получить бы медаль так, чтобы и сам не заметил, как оказался достойным. Вот это да!
— Дуриком и даром?
— Нет! Так, как героями стали краснодонцы. У тебя тоже ордена! Ты о них больше всего думал, когда топил фашистов?
— Э, Тольян, ты вон о чем! Ты пока школьник — и все! А знаешь, сколько молодежи в этом году в вузы повалит?
— Знаю.
— Стало быть, надо нажать на эту самую эмоциональность. Ты сын старого рабочего, участника гражданской войны, у тебя брат погиб на фронте. Неужели тебе нечего писать в сочинениях?
Анатолий уперся ладонями в сиденье стула и, вскинув голову, вызывающе взглянул на Дмитрия.
— Митя, ты глупость говоришь: нажать на собственную эмоциональность. И вообще, ты случайно не сговаривался с нашей классной руководительницей?
— То есть?
— То есть я от нее то же самое слышу. — Анатолий вскочил и принялся ходить по комнате. — Да, то же самое! — выкрикнул он. — А я с ней не могу говорить серьезно. В прошлом году она говорила нам: будете плохо учиться — всю жизнь у станка простоите.
— Попробуй поговори с ним, — сказал Александр Николаевич, подсаживаясь к столу. — Он личность уже вполне самостоятельная.
Анатолий сразу угас, торопливо собрал книги и тетради. Он всегда уединялся в маленькую комнату после пробуждения отца.
— Государство ему среднее образование дает, а он, видите ли, фордыбачит.
— Дает и никаких долговых обязательств с меня не берет, — сдержанно ответил отцу Анатолий, закрывая за собой дверь.
— Учиться трудно, а на заводе работать — это ему представляется вроде как наполовину сахар, наполовину мед, — Александр Николаевич кивнул головой на дверь.
— Учиться в самом деле трудно, — заметил Дмитрий, беря под защиту Анатолия.
— Не знаю. Сам я никаких академий, кроме палочной, не кончал, да и ту прошел еще до семнадцатого года. А вот как молодежь в наше время учится — вижу. Теперь их призывают к физическому труду. Это правильно: на заводе работать не позор. А ты мне вот что скажи: должна быть у парня гордость? Должен он, сын рабочего, поставить себе достойную цель — университет закончить? Должен он понимать, что трудовой народ воспитал собственную интеллигенцию и обязан постоянно думать о пополнении ее рядов?
— Он ее и пополнит: получит аттестат зрелости, станет работать и учиться.
— Знаем: работать, работая, учиться, а на самом деле только поработал, а тут военная служба катит в глаза, а после службы — жениться приспичит. Плечами пожимаешь? А ты ему старший брат.
Так обычно по утрам Дмитрий встречался с отцом, и всякий раз находился разговор. Александр Николаевич все еще как бы приглядывался к Дмитрию, а сам старался показать, что он еще бодр и полон сил. Поэтому он не вдруг заговорил с Дмитрием о заводе.
— Ну, а как приглянулся тебе наш богатырь? — все же спросил он как-то.
— Действительно богатырь. Аврал только надо великий устраивать на заводе.
Дмитрий высказал отцу то же самое, что и Жене.
— Ишь ты! Устарелого много. А завод — не корабль, его в док или на модернизацию не поставишь. Он без остановки день и ночь должен работать. Тесно у нас — верно, а какая причина? На старых площадях мы увеличивали производство подшипников. Вот и тесно у нас от станков. А станки — это сила завода.
— А сколько такие неуклюжие станки, как твои, берут сил? Легко ли тебе эти самые диски многопудовые ворочать? — прямо спросил Дмитрий.
— Не легко. Даже очень трудно. А что поделаешь? Автопогрузчик приспособить? Проехать ему негде. К каждому станку подъемные приспособления наделать или одно на все станки? Все громоздко получается, как ни думаем… А новые корпуса строим помаленьку. Скоро просторней заживем, легче будет, а пока… Пока вот они самые надежные, — Александр Николаевич выбросил перед собою свои сухие руки. — Все сделают.